Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

— Добрый день. Нам нужна консультация.
— По какому вопросу?
— Мы хотели бы поговорить с медсестрой, которая работала здесь сегодня днем. Примерно с двенадцати до трех, — уверенно говорю я.
— Светловолосая, в очках, — добавляет Карина, и я вижу, как ее руки начинают дрожать от волнения. Осторожно касаюсь ее свободной руки. Она вздрагивает, но руки не отнимает.
— Простите, но ваша просьба довольно странная. Она сделала что-то не так? У вас есть жалоба на ее работу?
  
— Нет. Дело не в этом. Это личное.
— В таком случае, я не могу разглашать информацию о сотрудниках, — ее улыбка становится напряженной.
— А если это все же претензии к ее работе? — предпринимаю еще одну попытку.
— В таком случае я могу предоставить вам книгу жалоб, и вы можете все записать. Наше руководство ознакомится с претензией и известит вас о своем решении.
— Я вас понял, но это очень важно. Это семейное дело.
— Без письменного запроса от правоохранительных органов или суда я не могу вам помочь. Правила есть правила.
Она не грубит. Она просто выстраивает между нами бетонную стену. Мы никто. Нас тут не ждали. Нас любезно посылают, и это даже не личное, это система.
Я чувствую, как по спине пробегает волна бессильной ярости. Я мог бы нажать, пригрозить, но это бессмысленно. Они защищены.
— Пойдём, — тихо говорит Карина, касаясь моего локтя.
Мы выходим на улицу. Вечерний воздух свеж, но не приносит облегчения. Внутри ощущение полного провала. Мы оба понимаем, что наткнулись на тупик.
— Всё нормализуется, — говорю я, обнимая её за плечи. Голос звучит фальшиво даже в моих ушах. — Мы её найдём. Через другие каналы. Через знакомых.
— А если… если мне просто показалось? — она поднимает на меня глаза, полные сомнения и надежды. Надежды на то, что она ошиблась. Что эта медсестра всего лишь её больное воображение. — Может, я себе всё напридумывала? Медсестра просто устала, а я…
— Верь себе, Карина, — перебиваю я её, заставляя себя говорить твёрдо. — Верь своим ощущениям. Мы не зря проделали этот путь.
В этот момент боковая дверь клиники открывается, и оттуда выходит она. Та самая медсестра. В обычной куртке, с сумкой через плечо. Светловолосая, в очках. Я понимаю это сразу. По тому, как напряглась Карина. По ее взгляду. Она замечает нас, и её лицо сразу меняется. На нем мелькает паника. Она резко разворачивается, чтобы уйти в другую сторону.
— Подождите! — мой голос звучит громче, чем я планировал. Я делаю несколько быстрых шагов, перегораживая ей путь. — Пожалуйста, одну минуту.
— Я не могу с вами разговаривать, — она бормочет, отводя взгляд.
— Врачебная тайна, этика, я знаю, — говорю я, пытаясь сохранять спокойствие. — Но вы понимаете, что меня это тоже касается? Моя жизнь разрушена из-за… из-за того, что мы пытаемся выяснить. Она вам заплатила? Сколько? Я могу дать больше.
Её лицо искажается не от жадности, а от чего-то вроде обиды и страха.
— Дело не в деньгах. Я… я просто не могу говорить. Мне нельзя.
— Хотя бы скажите, — я понижаю голос. В нём слышится отчаяние, которое я уже не могу скрыть. — София уверена, что именно я отец ребёнка. Это… правда? Технически. Я могу быть отцом? Вы же ее знаете. Вы общаетесь, насколько я понимаю. Может, вы подруги, и она вам говорила.
Я сжимаю челюсти, ожидая удара. Любого ответа.
Медсестра молчит, смотрит под ноги. В наш разговор вмешивается Карина. Она подходит и мягко, но настойчиво кладёт свою руку поверх моей, будто успокаивая.
— Прошу вас, — голос Карины тихий, но в нём какая-то пронзительная хрупкость, которая режет сильнее крика. — Помогите нам. Я недавно вышла замуж. И прямо на свадьбе… на своей собственной свадьбе я узнала, что моя сестра беременна от моего мужа.
Медсестра поднимает на нее глаза. В них неподдельное изумление, смешанное с жалостью.
— И вы… вы всё ещё здесь вместе? Не развелись? Не расстались?
Карина медленно качает головой.
— Я не ушла, потому что верю ему. Верю, что ничего не было. Вы же девушка. Женщина. Встаньте на мое место. Не позвольте нашей семье рухнуть из-за чьей-то… лжи.
Медсестра замирает. Видно, как внутри неё идёт борьба. Она мнется, кусает губу, смотрит то на Карину, то на меня.
— Ваша сестра…, — она начинает и тут же замолкает, снова глядя под ноги. Потом поднимает голову. Её лицо решительное и печальное. — Ваша сестра не лжёт.
Мир переворачивается. Рушится. Земля уходит из-под ног. Я слышу, как Карина резко вдыхает, но сам не могу пошевелиться. Это… приговор. Финальный, бесповоротный. Всё, во что я верил, за что боролся, оказалось бредом. Но как?
— Что… что это значит? — хрипло выдавливаю я.
Медсестра не смотрит мне в глаза. Все ее внимание сосредоточено на Карине.
— Как зовут вашего мужа? — спрашивает она, словно проверяя последнюю деталь.
— Стрельцов Евгений Викторович, — чётко, будто на допросе, произносит Карина. В ее голосе нет сомнений, только леденящая ясность.
Медсестра закрывает глаза на секунду, будто прощаясь с чем-то, и кивает.
— Тогда ошибка исключена. Вы… вы правда отец ее ребенка.
У Карины на глазах выступают слезы. Она не плачет, они просто стоят там, огромные и горькие.
— Но как? — это уже крик, который рвется из меня против воли. — Между нами ничего не было! Я не понимаю!
— Простите, — шепчет медсестра, и в ее голосе слышится искреннее сожаление. — Я больше ничего не могу вам сказать. Мне нельзя. Поймите, я могу лишиться работы. Всё, что я могла, я вам уже сказала.
Она пытается отойти, ускользнуть. Я автоматически делаю шаг вперёд, чтобы остановить её, но Карина снова сжимает мою руку, останавливая. Позволяя ей уйти. Мы смотрим, как она быстро идет по тротуару, съежившись, будто пытаясь стать меньше.
Она проходит метров десять и вдруг замирает. Медленно оборачивается. Её взгляд находит меня в вечерних сумерках. В нём что-то есть. Не жалость. Не вина. Какое-то… предупреждение.
— Попробуйте вспомнить, Евгений, — говорит она, и ее слова падают между нами с оглушительной ясностью. — Очень давно. Настолько, что кажется, это уже невозможно.
Это единственное, что она говорит перед тем, как раствориться в потоке людей, и оставив нас посреди тротуара с этой чудовищной, необъяснимой информацией и полным, оглушающим непониманием.
Я стою, как идиот, и пытаюсь “вспомнить”. Очень давно. Что это значит? Десять лет назад? Пятнадцать? Я знаю Софию почти столько же, сколько Карину. Но она всегда была… сестрой. Тенью. Никем.
Карина вытирает глаза тыльной стороной ладони. Её лицо теперь не выражает ни боли, ни гнева. Оно пустое. Безжизненное.
— Пойдем домой, — говорит она тихо, не глядя на меня.
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Мы идем к машине. Но “домой” — это теперь звучит как насмешка. Какой дом? Тот, что построен на лжи, в которую я сам не верю, но которая, оказывается, правда? Или тот, что мы только что потеряли, услышав эти слова?
“Очень давно. Настолько, что кажется, это уже невозможно”.
Эта фраза звенит в голове, как набат. Звенит и не умолкает.
  
Глава 26
 
Карина
Утро похоже на похмелье после страшного сна, только трезвое. Я стою перед зеркалом и пытаюсь накраситься, но рука дрожит и тушь ложится неровно. Я стираю её ватным диском, оставляя под глазами синеватые тени. “Идеальный” образ для похода в ЗАГС на развод.
Женя уже одет. Он стоит в дверях спальни, молча наблюдая за моими бесполезными попытками.
— Ты уверена, что в порядке? — спрашивает он тихо, в десятый раз за утро.
— Нет, — честно отвечаю я, бросая тушь в косметичку. — Я не уверена ни в чём. Кроме того, что я не хочу этого делать. Я чувствую себя… как предатель. Как будто я сама помогаю ей уничтожить нас.
  
Он подходит сзади, и я вижу в зеркале, как его руки осторожно ложатся мне на плечи. Его тепло проникает сквозь тонкую ткань блузки.
— Мы не предаем нас. Мы… меняем тактику. Чтобы выиграть войну, иногда нужно сделать шаг назад.