Парторг 5 (СИ)

Я обернулся. В дверях стояла молодая женщина лет двадцати пяти, худощавая, с усталым лицом и внимательными глазами. На ней был выцветший халат, волосы собраны в тугой узел на затылке.
— Здравствуйте, — сказала она негромко. — Елена Сергеевна. Состояние стабильное, но нужен покой. Минимум неделя строгого постельного режима. Если появится повторная рвота, усилится головокружение или начнутся судороги — сразу в госпиталь. Но пока всё под контролем.
  
— Спасибо вам, — сказал я искренне. — Значит, будем надеяться на лучшее.
Маша всё ещё держала мать за руку, и я видел, как та украдкой смахивает слезу. Вера Александровна тоже плакала, беззвучно, стараясь не показывать вида.
— Ну что вы, в самом деле, — проговорила она сквозь слёзы. — Вот испортила вам праздник. Такой день должен был быть, а я…
— Мама, перестань, — Маша прижалась к ней. — Главное, что ты жива. Всё остальное подождёт.
Я вышел из комнаты, давая им побыть вдвоём. В коридоре столкнулся с Еленой Сергеевной, которая что-то записывала в небольшой блокнот.
— Скажите честно, — попросил я тихо. — Как вы оцениваете её состояние?
Она посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, потом вздохнула.
— Сотрясение мозга. Средней тяжести, скорее всего. Если за неделю не будет ухудшения, всё обойдётся. Но нужен покой. Полный покой. Никаких волнений.
— Понял, — кивнул я. — Спасибо.
Я вышел на крыльцо и закурил. Дом, в котором жили Вера Александровна с Машей, стоял в Бекетовке, недалеко от берега Волги. Добротный трёхкомнатный дом почти не пострадал во время боёв, только однажды где-то рядом что-то дадахнуло, и они отделались лёгким испугом да выбитыми стёклами. Теперь стёкла были вставлены новые, и дом выглядел почти мирно, словно война прошла стороной.
Но внутри дома царила теснота военного времени. Вера Александровна с Машей уплотнились, и у них временно поселились две семьи, оставшиеся без крыши над головой. Одна из них та самая Леночка, Елена Сергеевна, с мужем-военврачом. Вторая семья местные учителя, жившие по соседству. Их дом разрушила та самая бомба, что вынесла стёкла у Веры Александровны. Разрушила серьёзно, но дом восстанавливали, и к десятому числу сентября должны передать хозяевам.
Как ни странно, но я в глубине души из-за задержки оформления наших с Машей отношений не расстроился. Причиной тому были чисто житейские соображения. Если семья учителей-соседей освободит комнату, то у нас с Машей сразу появится своё отдельное пространство. Не сразу после свадьбы вселяться в тесноту, где на каждом шагу натыкаешься на посторонних людей, а сразу же получить нормальную отдельную комнату — это было совсем другое дело.
Маша вышла на крыльцо, остановилась рядом. Я обнял её за плечи.
— Как она? — спросил я тихо.
— Лежит. Старается не показывать вида, но ей плохо. — Маша прижалась ко мне. — Гоша, может, всё-таки в больницу?
— Елена Сергеевна сказала, что пока всё стабильно, — напомнил я. — Врач она хороший, судя по всему. И будет рядом. А в больнице сейчас… Ты же сама знаешь, какая там обстановка.
Маша кивнула. Конечно, она знала. Все знали. Госпитали работали на износ, медперсонал валился с ног от усталости. Лечили прежде всего раненых, а на таких «лёгких» случаях, как сотрясение мозга и вывих голеностопа, никто особо не задерживался. Здесь, дома, под присмотром своего врача, Вере Александровне было бы куда спокойнее.
— У Леночки перспектив на получение своего отдельного жилья пока нет, — сказала Маша задумчиво. — Но с этим можно мириться. Её муж сейчас военный врач, они вместе служат в одном госпитале. Он если за неделю три ночи дома проводит, для них это уже счастье. Так что соседи они, скажем так, ненадоедливые. Глаза не мозолят.
— А у других квартирантов дети есть, — вспомнил я. — Две девочки-подростка.
— Да, — Маша улыбнулась слабо. — Они обещали сейчас помогать маме. Добрые девчонки. Будут за ней присматривать, когда меня нет.
— Тогда всё устроится, — сказал я уверенно. — Главное — покой и время. Через неделю твоей маме станет лучше, а к середине сентября у вас освободится комната. Тогда и сыграем свадьбу. Нормальную, с отдельной комнатой и без спешки.
Маша кивнула, но я видел, что она всё ещё волнуется.
— Конечно, у нас есть вариант начать вить первое семейное гнёздышко в Блиндажном, — продолжал я, больше для того, чтобы отвлечь её от тяжёлых мыслей. — Но, посмотрев на твою маму, которая лежит и молча страдает, я его сразу отверг. Тем более что тебя распределили в ближайшую от дома школу. Зачем тебе каждый день мотаться в Блиндажный, если работа здесь, рядом?
— А ты где будешь жить? — спросила Маша, повернувшись ко мне.
— А я съеду, — ответил я спокойно. — От Андрея пришла телеграмма. Он получил диплом и днями возвращается в Сталинград. Вместе с ним приедут его мама и сестра. Пусть поселяются в нашем блиндаже — это всё-таки его законная жилплощадь.
— Андрей… — Маша задумалась. — Тот самый, кого вы послали домой за дипломом и рекомендациями?
— Именно, — подтвердил я с удовлетворением. — Наши поручения он выполнил. Привезёт три рекомендации Василию для приёма в кандидаты в члены партии. А сам успел вступить ещё дома, возвращается уже с партбилетом. Надёжный товарищ, исполнительный. Потянет лямку инструктора строительного отдела горкома без проблем. Он знает всю подноготную нашего панельного проекта, так что я смело передам ему все эти дела, а сам займусь общим руководством. Для меня это будет огромным облегчением, смогу больше времени уделять другим участкам работы.
Маша прислонилась к моему плечу.
— Значит, недельки две-три подождём, — сказала она тихо. — Главное, чтобы мама поправилась.
— Поправится, — сказал я твёрдо. — Обязательно поправится.
Первого сентября мы решили организовать в Сталинграде небольшой праздник. Идею я позаимствовал из жизненного опыта Сергея Михайловича. Праздник предложил назвать Днём знаний. Во всех школах должны были пройти торжественные линейки, а первоклашки получить подарки: новые чистые тетради.
Оборудование американской типографии уже прибыло в Сталинград, но его ещё предстояло правильно разместить и наладить. Как мы и предполагали, её мощностей должно было хватить, чтобы со временем начать обеспечивать печатной продукцией не только наши школы, но и разворачивающиеся институты. Самый ранний срок, когда типография заработает на полную мощность, начало ноября. Но первого сентября мы могли порадовать детей тетрадями, которые уже прибыли из Америки.
Я наметил для себя посещение двух школ: в Блиндажном и в Спартановке.
Для школы в Блиндажном первое сентября не являлось днём начала работы в строгом смысле этого слова. Детей набрали почти полностью ещё в августе, и ребята занимались благоустройством территории, в частности подготовили всё для осенней посадки деревьев. На школьной территории чуть позже мы планировали заложить ещё и сад, настоящий фруктово-ягодный, чтобы дети могли видеть, как растут яблоки, груши, сливы и ягоды. И конечно лакомиться всем этим.
Когда я подошел к школе утром первого сентября, то сразу почувствовал атмосферу праздника. Все родители постарались, дети были по-праздничному одеты, некоторые родители вообще сумели одеть своих первоклашек почти в новенькую форму. Откуда они её достали в разрушенном Сталинграде загадка, но факт оставался фактом: девочки в тёмных платьицах с белыми фартучками, мальчики в гимнастёрках и брюках выглядели торжественно и трогательно.
Перед входом в школу в ведрах стояло несколько больших букетов полевых цветов: ромашки, васильки, какие-то жёлтые цветы, названия которых я не знал. Военные прислали духовой оркестр, человек двадцать музыкантов в форме, с начищенными инструментами. Дирижёр, пожилой капитан с орденскими планками на груди, давал последние указания оркестрантам.
  
И действительно получился праздник. Настоящий праздник, несмотря на все тяготы военного времени.
Линейка началась с гимна. Оркестр грянул торжественно, и все: взрослые, дети, учителя дружно запели. Я стоял в стороне, у края площадки, и смотрел на лица людей. Редкий родитель не смахнул набежавшую слезу. Женщины плакали открыто, не стесняясь, мужчины отворачивались, делая вид, что поправляют воротник или смотрят на что-то вдалеке.