Парторг 5 (СИ)

У Маши есть еще младшие брат и сестра, школьники, но их в начале лета сорок второго года, сразу после окончания учебного года, забрала к себе на воспитание старшая сестра отца, их родная тетя. Она вместе с мужем жила тогда в Ленинграде и работала инженером-конструктором на Ленинградском танковом заводе. В марте сорок второго года завод начали в срочном порядке эвакуировать из блокадного города в далекий Омск. Машина тетя в осажденном Ленинграде оставалась до самой последней минуты эвакуации предприятия, голодала вместе со всеми ленинградцами, и из блокадного города на военном транспортном самолете улетела только в мае.
  
По дороге в Омск, она специально заехала к своим родным в Сталинград и забрала с собой малолетних племянников, чтобы спасти их от надвигающейся войны. Так говорится в народе: как в воду глядела. Тетя с мужем приезжали на Тракторный завод уже в конце февраля этого года, когда только-только началось восстановление разрушенного производства. Они своими глазами увидели все сталинградские ужасы, весь этот кошмар руин и пепелищ, и категорически отказываются отпускать ребят домой, считая, что детям здесь пока не место.
Машина мама, конечно же, очень сильно хочет, чтобы младшие дети скорее вернулись в родной дом, скучает по ним, но Маша её в этом желании совершенно не поддерживает, считая решение тети абсолютно правильным. Младшая сестренка, девочка хрупкая и болезненная от природы, и ей без всякого сомнения пока определенно лучше и безопаснее жить у заботливой тети в более-менее сытом и однозначно спокойном тылу. У тети своих собственных детей нет, и Машина младшая сестра стала у неё настоящей любимицей, балованным ребенком.
Я тоже в свою очередь рассказал Маше кое-что важное о своей непростой жизни. Не все, конечно, далеко не все, а только то, что действительно было реальной жизнью Георгия Хабарова до того самого попадания. О прежней жизни Сергея Михайловича в другом времени я не расскажу никогда и никому, это моя тайна, которую я унесу с собой в могилу.
Разговаривая с Машей откровенно и доверительно, я впервые за все это время без обычного уже почти парализующего ужаса в душе вспомнил начало войны, страшный, кровавый день двадцать четвертого июня сорок первого года и то, как я, контуженный, выбирался из охваченного паникой и горящего Минска. Конечно же, рассказал девушке и кое-что из своей фронтовой военной жизни, о товарищах, о боях.
Она не то чтобы настойчиво настаивала, но сумела как-то так деликатно и мягко попросить рассказать подробнее о моих боевых наградах, что я, не желая её расстраивать отказом, выполнил эту просьбу, хотя обычно не люблю говорить на эту тему.
Как-то совершенно незаметно для нас обоих, естественно и легко, мы перешли на дружеское «ты», и в какой-то момент беседы Маша с любопытством спросила:
— А какое обращение ты предпочитаешь: Егор, Гоша или, может быть, Жора?
Я серьезно задумался над этим неожиданным вопросом. Жора мне определенно и категорически не нравился, это было точно. Егором меня иногда, довольно редко, называет Виктор Семёнович и добрая тетя Маша, Гошей меня ласково звали когда-то в детском доме воспитатели и старшие ребята. И у меня на самом деле не было никаких особых предпочтений в этом вопросе, я как-то раньше над этим не задумывался.
Я неопределенно пожал плечами и после некоторого недолгого раздумья честно ответил:
— Только не Жора, это точно. Честно говоря, даже толком не знаю почему, но только не Жора.
Я задумчиво помолчал еще несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям.
— Вообще-то, если честно, больше всего мне, пожалуй, нравится, когда ко мне обращаются полным именем: Георгий. Так как-то более уважительно что ли.
Маша несколько озадаченно посмотрела на меня своими большими глазами и как-то растерянно, даже немного неуверенно спросила, слегка покраснев:
— А ты не будешь против, если я буду называть тебя Гошей? Просто Георгий звучит как-то уж очень официально, казенно, и не во всех жизненных ситуациях подходит для обращения.
Я почему-то сразу подумал, что Маша имеет в виду какие-то возможные интимные ситуации между нами в будущем, потому что она при этих словах заметно смутилась, порозовела и быстро отвернулась в сторону. При этом девушка украдкой бросила осторожный взгляд на Кошевого, который мирно дремал позади нас в кресле наискосок, прикрыв глаза фуражкой.
— Наверное, ты совершенно права в своих рассуждениях, — поспешил я охотно согласиться с ней, чувствуя, как и сам начинаю смущаться. — Я не возражаю, зови меня Гошей.
Маша тут же радостно, по-девичьи заулыбалась, доверчиво прижалась к моему плечу всем телом и тихо, едва слышно прошептала мне на ухо:
— Спасибо тебе, Гоша.
В Москву мы благополучно прилетели около шести часов утра. Комендантский час в столице уже закончился, и вполне можно было, никуда не торопясь, спокойно заняться теми делами, ради которых мы, собственно, здесь и оказались.
Но сначала нам предстояло решить две небольшие, но важные бытовые проблемы с багажом и питанием. Надолго задерживаться в Москве мы не планировали изначально, и с ночным обратным рейсом этого же самолета твердо предполагали вернуться домой в Сталинград.
У нас с Кошевым личный багаж совершенно минимален, всё жизненно необходимое для короткой командировки лежит с собой в армейских полевых сумках. Всё что потребуется для важного собеседования в МИСИ у меня надежно хранится в голове, в памяти. У Маши с собой дорожная сумка, в которой аккуратно уложена папка со списками будущих учителей, которые совершенно необходимо в обязательном порядке представить в Наркомат просвещения, и все сопроводительные официальные документы к ним. Но она всё-таки молодая девушка, и в её сумке лежат некоторые необходимые личные вещи.
Маша достает из сумки свои служебные списки с документами, и я бережно убираю их в свою вместительную полевую сумку для надежности, а её дорожную сумку предусмотрительный Кошевой сразу же отдает на временное хранение своим коллегам по службе на аэродроме. Они же нам любезно организуют сытный ранний завтрак в одной из летных столовых, к которой они по долгу службы приписаны.
По нашим командировочным удостоверениям у нас было законное право на полноценное трёхразовое питание в какой-нибудь ведомственной армейской столовой прямо на территории аэродрома. Но на всякий непредвиденный случай у нас с собой есть неприкосновенный запас провизии: сахар, сухари и две драгоценные банки отличной американской тушёнки по ленд-лизу.
Наркомат просвещения РСФСР расположен на Чистопрудном бульваре в центре города, а Московский инженерно-строительный институт на Шлюзовой набережной в районе Павелецкого вокзала.
Систематических разрушительных немецких авианалетов на Москву уже давно нет. Правда, иногда они всё еще пробуют по ночам единичными самолетами прорываться к нашей столице, но это уже редкие эпизоды, не наносящие серьезного ущерба. Поэтому никаких сбоев в четкой работе городского транспорта нет, и мы решаем с удобством воспользоваться знаменитым московским метрополитеном.
Гостеприимную, радушную столовую мы покинули около семи часов утра, сытые и довольные. Не знаю, честно говоря, всех ли командированных с мест здесь так радушно встречают и кормят почти до отвала, но нас, во всяком случае, встретили и накормили именно так, по-царски. Весь персонал столовой, почти сплошь одни мужчины средних лет, явно все как один обратили пристальное внимание на хорошенькую Машу, засматривались на нее. И, конечно же, немалую свою роль в таком внимательном отношении сыграла и моя Золотая Звезда Героя.
  
Несмотря на достаточно ранний утренний час, Ходынский аэродром уже вовсю дышит теплым, жарким летним воздухом: взлетно-посадочные полосы еще пустынны и безлюдны, военные и гражданские самолеты стоят ровными рядами на стоянках, готовые к вылету.
Война еще совсем рядом с нами, но уже не висит дамокловым мечом над Москвой так угрожающе, как, например, год назад в это же самое время, хотя немецкая армия, прочно закопавшись в землю, стоит всего-навсего в трёхстах километрах к западу от столицы. Просто появилась у людей и как бы витает в воздухе твердая уверенность в том, что со дня на день врага окончательно погонят на запад здесь.