Любовь на переломе
– Машенька, сладкая девочка… – прошептал он, перемещая поцелуи по ее щеке к чувствительной раковине уха. Его губы коснулись раскаленной, порозовевшей мочки, и он ощутил, как мелкая, стремительная дрожь пробежала по всему ее телу. – Ты сводишь меня с ума! Ты не боишься? Я ведь, по-настоящему, безумен! Меня, честно говоря, надо бы упаковать в смирительную рубашку и колоть тяжелыми психотропными препаратами!
Его безумные, отчаянные слова сорвали с ее губ смех – звонкий, беззаботный, опьяняющий, как шампанское. Она запрокинула голову, обнажив длинную, изящную линию шеи – жертвенный, прекрасный изгиб. Он не устоял, провел по ней горячим, влажным поцелуем от ключицы к самому подбородку, чувствуя под губами бешеный стук ее пульса.
– Так я же тоже сошла с ума, – выдохнула она, и ее дыхание, теплое и влажное, обожгло его кожу. – Я такая же безумная, как и ты. А может, даже больше. Так что я тебя не боюсь. Ворон ворону глаз не выклюет.
Он взял ее руку, переплел пальцы с ее тонкими, почти невесомыми пальчиками и, целуя каждый сустав, каждый ноготь, смотрел ей в глаза – умоляюще, с немой надеждой.
– Маша… У меня есть, недалеко, в Подмосковье, загородный дом. Я хочу пригласить тебя в воскресенье. Съездить туда вместе. Там чудная природа, озеро в камышах, тишина… Мы могли бы покататься на лодке, заблудиться в лесу, заварить чай из лесных трав… – Он говорил быстро, сбивчиво, боясь, что момент ускользнет.
Она медленно покачала головой, и в ее глазах заплясали озорные огоньки.
– К сожалению, не могу, – сказала она, и улыбка ее стала таинственной и лукавой. – У меня в это воскресенье День рождения. И ты, естественно, приглашен.
– Спасибо! – вырвалось у него, и сердце забилось с новой, ликующей силой. – А где?
– Да у меня же дома. Вон, видишь? – Она легким движением головы указала на темный фасад. – Окна на четвертом этаже, вот эти, с закрытыми жалюзи. Квартира 26. Я сама готовлю, мама меня научила. Не итальянский ресторан, конечно, но… тебе понравится. Приходи к семи.
– Небо… – прошептал он, прижимая ее ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала бешеный ритм его сердца. – Еще два дня до воскресенья. Это целая вечность. Надо будет попытаться дожить!
Она рассмеялась снова, и в этом смехе был и вызов, и обещание. Выскользнув из машины, она на прощанье провела пальцами по его тыльной стороне ладони – легкое, обжигающее прикосновение, которое осталось гореть на его коже долгим, томительным следом. Он смотрел, как ее силуэт растворяется в подъездной темноте, и понимал, что эти двое суток обещают стать самыми сладкими и мучительными в его жизни.
На следующий день он стоял на кафедре, и его голос, громкий, поставленный, властный, наполнял собой огромную аудиторию, разбиваясь о высокий потолок-купол и возвращаясь могучим эхом. Полукруглые трибуны, уходящие вверх шестью крутыми рядами, были забиты до отказа – мелькали лица, шелестели страницы, поскрипывали стулья. И среди этого пестрого моря, среди этих скучающих, сосредоточенных или равнодушных лиц, словно путеводная звезда в ночи, сияло одно-единственное. Лицо Маши. Она сидела в самом сердце третьего ряда, прямо напротив него, и оно горело, как одинокий, яростный пожар в ночной степи – ослепительно и невозможно скрыть. У Антона на миг остановилось сердце, захваченное одновременно гордостью и трепетом от того, какой огонь он сумел зажечь в ней. Ее васильковые глаза, широко распахнутые, были неотрывно прикованы к нему, и в их синей глубине плавала томная, счастливая улыбка. Было видно, как она изо всех сил пытается взять себя в руки: прикусывала губу, пыталась отвести взгляд, но пламя внутри было сильнее. Рядом, как изящная статуя, сидела ее подруга Даша – высокая, с безупречными чертами лица и холодными изумрудными глазами. Антон заметил, как она слегка толкнула Машу локтем в бок, беззвучно приговаривая: «Уймись, кругом народ!» Маша смущенно опустила ресницы, но уголки ее губ все равно предательски вздрагивали.
Внезапно на столе перед ним, рядом с конспектом, тихо вспыхнул экран телефона. Сообщение: «Ты такой невероятный! Действие твоего поцелуя заканчивается, у меня начинается ломка. Спаси меня!» Уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке. Большим пальцем он быстро отправил в ответ пылающее сердечко и поднял взгляд. Она уже смотрела на телефон, и на ее лицо тут же выплеснулась безудержная, детски-восторженная улыбка, будто она получила не виртуальный символ, а самый дорогой в мире подарок.
Едва захлопнулась дверь аудитории, он, не сдерживаясь, набрал ее номер.
– Да! – прозвучало в трубке ее звонкое, радостное контральто, от которого по спине пробежали мурашки.
– Машуня! Как ты, девочка?
– Прекрасно. Ты же рядом. А ты?
– Мне плохо, девочка, – сдавленно и чуть шамкая, будто задыхаясь, сказал он. – Дедушка уже старенький, ему воздуха не хватает. А ты – моя единственная кислородная подушка. Без тебя я просто задыхаюсь.
В трубке рассыпался звонкий, как хрустальный перезвон, смех.
– Маша, давай проведем вечер вместе? Как ты относишься к театру? – Он назвал имя театра, самого престижного в городе. – Сходим на вечерний спектакль.
– Мы с Дашкой месяц пытались попасть туда! Это невозможно, билетов нет ни за какие деньги!
– У меня там ложа, – буднично бросил он.
– Боже правый! Ты что, подпольный миллионер?
– Увы, не я. Батя. И не подпольный, а вполне себе легальный, – он усмехнулся. – Заеду за тобой в шесть. Жди.
Ровно в шесть его мощный автомобиль, мягко урча, замер у ее подъезда. Не прошло и двух минут, как парадная дверь распахнулась, и вышла Она. В коротком черном вечернем платье, облегающем, как вторая кожа, и в черных же лодочках на головокружительных каблуках. Ее ноги, удивительно стройные и изящные, казались выточенными из фарфора. Вся она была воплощением юности и свежести – только что распустившийся бутон, еще хранящий утреннюю росу. Ее глаза сияли ярче уличных фонарей. Он, затаив дыхание, выскочил из машины, чтобы открыть перед ней дверь. Легкий шлейф духов, нежный и пьянящий, ударил ему в голову.
Едва она опустилась в кожаное кресло, а он запрыгнул за руль, пространство между ними исчезло. Он резко, почти с отчаянием, обхватил ее за плечи и притянул к себе, жадно приникая к ее губам. Поцелуй был горячим, сладким от ее помады, полным тоски и нетерпения.
– Мы так давно не виделись, – шептал он, перемежая слова короткими, страстными поцелуями в уголки губ, в основание шеи. – Целых шесть часов… Я чуть не погиб от асфиксии…
– Ты жить без меня не можешь?! Да? – задыхаясь, шептала она в ответ, ее пальцы впивались в его волосы, а тело прижималось к нему, отвечая той же дикой, неконтролируемой страстью.
– Не могу, моя королева, – прошептал он в гущу ее волос, ощущая, как бешено стучит ее сердце в такт его собственному. – Это уже диагноз. И ты – мое единственное лечение.
Наконец наступило воскресенье – долгожданный день её рождения. Воздух за окном был холодным, но в груди у Антона пылал смутный, волнующий огонь. Он зашёл в ювелирный магазин, где под мягким светом витрин мерцали драгоценности. Его выбор пал на жемчужный набор – колье из отборных переливчатых жемчужин, холодных и гладких на ощупь, и серьги, такие же безупречные. Упаковка была тёплой бархатной шкатулкой, тяжёлой в руке, словно хранящей в себе обещание.
Без десяти семь он вышел из машины у её дома. В одной руке – небольшая, но весомая бархатная сумочка с подарком, в другой – букет алых роз, огненных, почти кровавых, феерически упакованных в грубоватую крафтовую бумагу. Каждый бутон был плотным, бархатным, обещая раскрыться. Он знал, что, скорее всего, она пригласила своих ровесников и, конечно, Дашу. Но это было неважно. Важен был только свет в её глазах – тот, что он хотел увидеть.