Инженер 2: Тульские диковинки (СИ)

Здесь народу еще больше. Купцы шли степенно, держа руки за спинами. Бороды аккуратно расчесаны, в длинных кафтанах темного покроя. Мещане в сюртуках, шляпах. Дворяне проезжали мимо в экипажах, лошади цокали копытами по мостовой.
Впереди показались кремлевские стены. Красный кирпич, потемневший от времени. Башни с зубцами, бойницы. Пятницкие ворота открыты настежь, народ шел сквозь них.
  
Площадь внутри кремля большая, мощеная камнем. Посередине Успенский собор, белый, с золотыми куполами, высокая и стройная колокольня. Колокола гудели, звон разносился над городом.
Народу много. Сотни людей. У стен кремля торговцы разложили товар, пряники печатные, баранки, квас в бочках. Мальчишки зазывали:
— Пряники тульские! Свежие, медовые!
Я прошел мимо, поднялся по ступеням собора. Тяжелые дубовые двери открыты. Вошел.
Внутри прохладно. Высокие своды, расписанные фресками: святые, ангелы, сцены из Писания. Иконостас золотой, блестит в свете сотен свечей. Паникадила медные, массивные, свисают на цепях. Пахнет ладаном, воском, старым деревом.
Народу полно. Люди стояли плотно, шептались между собой, крестились. Купцы впереди, ближе к иконостасу. Дворяне сбоку, сидели в резных креслах. Мещане и мастеровые в середине и сзади. Женщины отдельно, справа.
Я встал у стены, снял шляпу. Служба началась.
Священник вышел из алтаря, седой, в золотом облачении, с крестом на груди. Голос низкий, мощный, эхом отдавался под сводами. Читал молитвы на церковнославянском, старый, торжественный язык.
Хор пел. Голоса чистые, высокие. Мальчики-певчие в белых стихарях. Басы гудели, тенора вели мелодию. Красиво. Торжественно.
Звук наполнял собор, отражался от сводов, стелился по полу.
Я стоял, слушал. Крестился, когда надо, кланялся, когда положено.
Огляделся. Справа, у правой колонны, стоял Крылов в парадном мундире брандмайора, при всех орденах. Рядом супруга его, Вера Николаевна, в темно-зеленом платье, с кружевной накидкой на плечах. Оба молились сосредоточенно, губы шевелились.
Дальше, ближе к иконостасу, виднелась фигура Баташева. Широкоплечий, в темном сюртуке, борода окладистая, седая. Стоял прямо, руки сложены на груди. Самоварный фабрикант. Рядом сын его, Иван, лет двадцати, худощавый, в очках.
У левой стены, где стояли мещане, я заметил Кондратьева, купца с рынка, у которого я смотрел инструменты и материалы. В синей поддевке, рубаха белая шелковая, борода расчесана. Он усердно молился, широко крестился, низко кланялся.
Священник продолжал читать, голос гулким эхом разносился по собору:
— … и о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных…
Народ крестился, кланялся. Женщины у левой стены тихо всхлипывали, поминали умерших, просили за больных.
Хор запел снова, медленно, протяжно. Молитва о упокоении. Голоса тянулись, переплетались, затихали.
Я слушал, смотрел на иконы. Строгий, печальный Спаситель с поднятой рукой. Нежная, скорбная Богородица с младенцем. Мудрый старец Николай Чудотворец с посохом.
Свечи мерцали, отбрасывали колеблющиеся тени. Густой запах ладана щекотал ноздри. Кто-то тихо кашлянул, кто-то вздохнул.
Священник поднял чашу с вином:
— Святая Святым!
— Един Свят, един Господь, — ответил хор.
Началось причащение. Люди потянулись к алтарю, выстраивались в очередь. Сначала мужчины, потом женщины с детьми.
Я остался стоять. Не пойду. Не могу пока не разберусь кто я таков на самом деле.
Крылов подошел к алтарю, причастился, вернулся на место. Баташев тоже. Кондратьев шел медленно, с благоговением, склонил голову, принял причастие, перекрестился, отошел.
Служба тянулась. Еще молитвы, еще пение. Солнце поднялось выше, лучи света пробивались сквозь высокие окна под куполом, освещали пыль, висевшую в воздухе золотыми столбами.
Наконец священник поднял руки:
— Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием, всегда, ныне и присно, и во веки веков.
— Аминь, — прогудел собор разом.
— Идите с миром.
Народ зашевелился, заговорил. Служба закончилась. Люди начали расходиться к выходу. Толпились, протискивались к дверям, кланялись друг другу, здоровались.
Крылов увидел меня, кивнул через толпу. Я ответил поклоном.
Баташев проходил мимо, остановился:
— А, господин Воронцов! Здравствуйте. Как дела?
— Работы хватает, слава Богу.
— Вот и отлично. Если понадобится еще медь или латунь, обращайтесь. Дам по хорошей цене. — Он улыбнулся в бороду. — И про мой новый заказ не забывайте, жду.
— Спасибо, Николай Иванович.
Баташев кивнул, пошел дальше. Сын его молча поклонился мне, последовал за отцом.
Кондратьев протискивался через толпу, увидел меня, просиял:
— Александр Дмитриевич! Здравия желаем! Вот не ожидал вас здесь увидеть!
— Здравствуйте, Семен Петрович.
— Как работа? Если что понадобится, милости просим в лавку. Товар отменный, цену сделаю добрую.
— Спасибо. Учту.
Кондратьев дружески хлопнул меня по плечу, прошел дальше.
Я вышел на паперть. Солнце било в глаза, яркое, теплое. Площадь заполнена людьми. Они медленно расходились, останавливались группами, беседовали.
Крылов спускался по ступеням с супругой, увидел меня, подошел:
— Александр Дмитриевич! Вот не ожидал увидеть вас здесь! Думал, в мастерской работаете.
— Сегодня выходной, Федор Иванович.
— Правильно! — Крылов улыбнулся. — Отдыхать надо. А то совсем загоните себя.
Вера Николаевна протянула руку в перчатке:
— Очень приятно снова видеть вас, Александр Дмитриевич.
Я поклонился, поцеловал руку.
Крылов посмотрел на меня:
— Кстати, сегодня днем, после обеда, жду вас на собрании дворянского клуба.
— Обязательно буду.
— До встречи тогда.
Крылов с супругой поклонились, пошли к своему экипажу. Я остался на паперти.
Стоял, смотрел на площадь, на кремлевские стены. Народ расходился, голоса затихали.
Думал.
Имею ли право здесь стоять? Молиться, креститься, причащаться?
— Сын мой, — раздался за спиной голос.
Я обернулся. Рядом стоял тот самый священник, седой, высокий, в черной рясе. Без ризы уже, службу отслужил. Лицо доброе, умное, глаза внимательные, проницательные. Возрастом за шестьдесят, наверное.
— Вижу, душа твоя неспокойна, — сказал он тихо. — Гнетет что-то тебя. Хочешь поговорить?
Я замешкался. Как он узнал? Видно по лицу, что ли?
— Я… батюшка, я не знаю…
— Пойдем, — он кивнул в сторону. — Отойдем, поговорим спокойно.
Мы прошли к стене собора, в сторонку от людского потока. Здесь тише, спокойнее. Священник остановился, посмотрел на меня:
— Как тебя зовут, сын мой?
— Александр Дмитриевич. Воронцов.
— Отец Василий, — кивнул он. — Служу в этом соборе двадцать лет. Видел много людей, много историй. Научился читать по лицам. У тебя лицо человека с тяжелым вопросом. Рассказывай, если хочешь. Что гнетет?
Я колебался. С одной стороны, опасно. С другой, может, именно священник и ответит на вопросы.
— Хочу, батюшка.
— А ты кто будешь, сын мой? Давно у нас? Я тебя не видел раньше.
— Я новый смотритель насосной мастерской.
— А, слышал о тебе. Говорят, ты не чета прежнему, грешному, порядок навел. — Отец Василий кивнул. — Дело хорошо делаешь.
— Стараюсь.
— Вот и славно. Господь любит работящих. — Он посмотрел мне в глаза. — Ну, говори. Что тебя гнетет?
Я помолчал, подбирая слова. Как спросить, чтобы не выдать себя?
— Батюшка, а если человек… не помнит, кто он?
— Память потерял? От ранения, может?
— Да. В Севастополе был. Взрыв случился. Три недели без памяти лежал.
Отец Василий кивнул:
— Контузия. Видел я такое. Память путается, человек себя не узнает. Проходит обычно, но не всегда.
  
— А если не пройдет? Если человек так и останется… другим?
Священник задумался:
— Тогда, значит, Господь так судил. Как бы заново родился человек. Прошлое ушло, осталось только тело.