Жуков. Зимняя война (СИ)
— Полковник Грибов.
— Пригласите его.
Через пятнадцать минут в кабинет вошел полковник Грибов, плотный, уверенный в себе офицер.
— Товарищ комкор, по какому вопросу?
— По вопросу здания на Ленинградском шоссе. Требуется срочный ремонт. Ваш отдел отказывается.
— Так точно, товарищ комкор. Нет утвержденного плана и сметы. Мы работаем по регламенту.
Я посмотрел на него прямо.
— Регламент не предусматривает войну. А она уже идет. У вас есть двое суток, чтобы предоставить мне план и начать работы. Используйте все резервы. Если не хватит людей — составьте заявку на рабочую силу. Я ее подпишу.
Грибов замер, оценивая серьезность намерений. Он привык к бюрократическим процедурам, а не к ультиматумам.
— Товарищ комкор, я… я не уверен, что смогу…
— Если не сможете, напишите рапорт об отставке, — отрезал я. — Я найду того, кто сможет. Вопросов больше нет?
Грибов выпрямился, лицо его стало каменным.
— Вопросов нет, товарищ комкор. Будет исполнено.
После его ухода я повернулся к Новикову.
— Подготовьте проект директивы о создании Специального технического комитета. Внесите туда всех специалистов из списка НКВД. Я представлю его товарищу Сталину.
— Есть.
Система сопротивлялась на каждом шагу, но я не собирался ломать ее лобовой атакой. Я использовал ее же правила, просто требуя их выполнения в сжатые сроки и под личную ответственность.
Новиков вернулся с двумя толстыми папками.
— Георгий Константинович, проект директивы по Спецтехкомитету готов. И поступили списки от НКВД.
Я открыл первую папку. Проект директивы был составлен корректно, но в нем не было главного — имен. Вторая папка содержала те самые списки. Я пробежался по ним глазами. Королев, Курчатов, Туполев, Ландау… И так далее.
Перед многими фамилиями значилось: «Заключенный», «Под следствием», «административный надзор». Я взял красный карандаш и на чистом листе написал три строчки:
'1. Полное освобождение.
2. Реабилитация.
3. Включение в состав Спецтехкомитета с предоставлением жилья и спецпайка.'
— Новиков, — я протянул ему листок. — Внесите эти формулировки в директиву напротив каждого имени из списка. Без исключений.
— Георгий Константинович, — Новиков немного замялся. — В наркомате юстиции могут не согласовать… Реабилитация — это длительная процедура.
— Согласовывать будем потом, — отрезал я. — Сначала — подпись товарища Сталина. После этого пусть юристы разбираются.
Новиков взял листок и вышел. Я понимал, что действую на грани фола, но иного пути не было. Эти люди были стратегическим ресурсом, важнее любого склада с оружием. Жаль, что пока не все вожди это понимали.
В 14:00 мне доложили, что полковник Грибов из отдела капитального строительства запросил заявку на двести рабочих для ремонта здания на Ленинградском шоссе. Я подписал ее не глядя. Система начинала шевелиться. Медленно, со скрипом, но шевелиться.
Через два часа в кабинет опять вошел Новиков. Лицо его было напряженным.
— Георгий Константинович, из управления делами СНК звонят. Товарищ Поскрёбышев просит немедленно представить обоснование по спискам для Спецтехкомитета. Говорит, формулировки о реабилитации неприемлемы.
Я отложил доклад о состоянии авиационных моторов.
— Что именно неприемлемо?
— Говорит, это создает опасный прецедент. Ставить под сомнение решения судебных органов.
Я взял чистый бланк и быстро написал:
«В целях обеспечения обороноспособности страны и выполнения специальных заданий Правительства прошу утвердить прилагаемый список специалистов с предоставлением полной свободы и условий для работы. Ответственность за их лояльность беру на себя. Жуков.»
— Отправьте это Поскрёбышеву, — я протянул листок Новикову.
— Слушаюсь.
В 17:30 Новиков снова вернулся с папкой.
— Ответ из управления делами, Георгий Константинович. «Внести в установленном порядке.»
Я открыл папку. Мой запрос был приложен к делу без отметки о согласовании. Рядом — короткая резолюция Поскрёбышева: «Тов. Сталину на подпись.»
Система не сдавалась. Она просто переводила решение на высший уровень. Теперь все зависело от одной подписи.
Еще через два с половиной часа, когда я закончил знакомится с вечерней почтой, в кабинет вошел дежурный офицер.
— Товарищ комкор, вас к телефону. Из управления делами.
Я взял трубку. Голос Поскрёбышева был сухим и официальным.
— Георгий Константинович, по вашему представлению. Будьте завтра в девять ноль-ноль. С документами.
— Будет сделано.
Я положил трубку и посмотрел на лежавшую на столе папку со списками. Завтра станет ясно, насколько далеко я могу продвинуть свои полномочия. Система проверяла меня на прочность, и завтрашний разговор покажет, смогу ли я заставить ее работать на свои цели.
* * *Утром в Кремле, в кабинете, помимо Сталина, находились Маленков и Берия. На столе лежала моя папка со списками. Хозяин медленно прошелся по кабинету, остановившись передо мной.
— Товарищ Жуков, вы требуете освобождения большого количества людей, осужденных за вредительство. Вы понимаете степень ответственности?
— Понимаю, товарищ Сталин. Эти люди нужны для создания нового оружия. Без них мы отстанем навсегда.
Маленков резко поднялся.
— Но это же прямая амнистия для врагов народа! Георгий Константинович предлагает ставить под сомнение решения наших судов!
Берия, наблюдавший до этого молча, мягко встрял:
— Однако многие из этих специалистов действительно уникальны. В условиях строгого режима они уже дали ценные разработки.
Я почувствовал, что Берия ведет свою игру. Он не поддерживал меня прямо, но оставлял возможность для маневра.
— Речь не об амнистии, — сказал я, глядя на вождя. — Речь о мобилизации всех ресурсов для обороны. Я готов лично отвечать за каждого из этих людей.
Сталин повернулся к окну. В кабинете повисла тяжелая пауза. Наконец он обернулся. Пристально на меня посмотрел.
— Политбюро одобряет ваше предложение, но… — он сделал паузу, — за каждого освобожденного вы отвечаете головой. При малейшем сомнении в лояльности советской власти — возвращение в лагерь. Ну и вы будьте готовы держать ответ.
— Отвечу, товарищ Сталин, — коротко ответил я.
Маленков брезгливо поморщился, но промолчал. Берия сохранял невозмутимое выражение лица. Выйдя из кабинета, я почувствовал тяжесть нового груза. Теперь на кону была не только судьба реформ, но и моя собственная жизнь.
Токио, штаб-квартира Кэмпэйтай
Ватанабэ, он же Юсио Танака, закрыл досье на своего дядю. Заключение было готово: «Обвинения в симпатиях к Западу несостоятельны. Генерал-майор Катаяма проявил некомпетентность в военных вопросах, но остается лояльным Империи». Этого было достаточно, чтобы спасти жизнь родственника, но уничтожить его карьеру.
«Сокол» положил папку в лоток для исходящих документов. Теперь — следующая задача. Начальник отдела контрразведки, полковник Кобаяси, стал слишком опасен. В его досье лежали фотографии, сделанные скрытой камерой. На них Кобаяси принимал конверт от немецкого атташе.
Танака достал чистый бланк докладной записки. Он не стал писать о шпионаже — это вызвало бы чрезмерный интерес. Вместо этого он составил рапорт о «систематических нарушениях финансовой отчетности в отделе полковника Кобаяси».
Мелкое воровство, но обвинения в этом хватило бы для отстранения от должности. После чего капитан лично отнес документ заместителю начальника управления. Тот пробежал глазами, кивнул:
— Вами проявлена бдительность, капитан. Разберемся.
Возвращаясь в свой кабинет, Танака встретил полковника Кобаяси в коридоре. Тот холодно кивнул, даже не подозревая, что его карьера уже закончена. Ватанабэ покинул здание. По дороге к своему автомобилю он зашел в книжный магазин.
Он недолго находился там — пока выбирал книгу, микропленка с копиями документов по переброске 5-й дивизии в Маньчжурию оказалась в условленном тайнике. Садясь за руль, Танака позволил себе на мгновение закрыть глаза.