Барин-Шабарин 4 (СИ)

— Господа, я, несомненно, польщён приглашением на столь достойное собрание. Но чем оно вызвано? — оглядывая присутствующих, спросил я.
В этот момент на лицах многих офицеров появилась недоумение. Они-то понимают, зачем собрались, считают, что и я должен знать это и не задавать уже лишних вопросов. Но мне нужен был их ответ, чтобы понять настроение, а в нём прочитать и намерение, с которым собрались офицеры.
  
— Мы сочли необходимым встретиться с вами, так как считаем, что вчера вечером вы вели себя неподобающе, когда ворвались в наше собрание, — сказал, под всеобщее безмолвное одобрение, всё тот же капитан второго ранга.
Уже неплохо, если мне хотят предъявить только за вчерашний скандал с мордобоем. Однако я посчитал, что время для извинений не пришло.
— Моё поведение касалось вопросов чести, — решительно сказал я.
— Вы вели себя, как бретер, — последовало обвинение от капитана 2-го ранга. — Вы добивались вызова на дуэль недостойным образом!
А вот это было серьёзнейшим обвинением. По сути, сейчас я мог вызвать на дуэль уже этого человека. Но я не Д’Артаньян, чтобы принимать по нескольку вызовов в день. И дуэли с офицерами не принесут прибытка ни в чем: ни для меня лично, ни для страны. А Печкурова я пристрелил, чтобы ускорить свою свадьбу, которая не могла состояться, пока я не защитил бы честь и достоинство своей будущей жены. Уж коли я из её же уст узнал о той ситуации с Печкуровым, то был вынужден действовать, причем быстро и решительно.
Да, я убил человека! Но со мной не разговаривали бы, не принимали всерьез, если бы я прощал такие обиды. А почему сразу наглухо, если можно было бы только ранить? Да потому, что сам жить хочу, а этот морячок — явно отмороженный, если такое себе позволяет. Если бы я ранил Печкурова, то он потребовал бы подойти к барьеру — и застрелил бы меня в упор. Ведь с его стороны условленным исходом была невозможность продолжать дуэль. Произвести же такой выстрел, чтобы ранить, но при этом «выключить» человека, крайне сложно, особенно имеющимся оружием. Да и разве на том успокоилась бы его буйная голова? Нет, и после Печкуров стал бы мне мстить. Не нужно было глубоко изучать психологический портрет подлеца, чтобы понять: самое важное для него — это репутация перед своими же. И я уже ударил по ней. Так что стреляться с Печкуровым еще раз я не собирался, а шел его убивать.
— Если кто-либо из присутствующих не считает подлым и однозначно недостойным поведение господина Печкурова, то может бросить мне вызов. Как человек чести я не смею отказаться, — холодно сказал я. — Между тем, господа, я уважаю ваше собрание и даже понимаю ваше возмущение. Но после того, как поступил господин Печкуров в отношении моей невесты, чистой и прекрасной барышни, когда обманом и силой увлек её в потаённое место, а после не отпускал, чтобы выиграть похабный недостойный спор… Это ли — поведение офицера? Так что я ещё вел себя достойно, что только раз ударил в вашем присутствии подлеца. Подобное пятно на безупречной чести морского офицера Черноморского флота можно было бы выжечь и иным способом, не предоставляя честного и достойного поединка.
Мои слова вызвали шепотки и пересуды. Я вёл себя, по их мнению, вызывающе. Однако я не мальчик для битья, чтобы меня вот так вызывать и отчитывать за плохой поступок, думая, что я заробею перед их мундирами. Если то, что произошло с Елизаветой Дмитриевной в Севастополе, покажется им приемлемым, то встаёт вопрос о чести и достоинстве всего этого офицерского собрания.
Но озвучивать подобные свои мысли я не стал. И без того ситуация накалена. А уже завтра мне нужно было уезжать к Алексееву.
— Господа, и в чём же вы меня обвиняете — или кто-то не знает, почему я вызвал Печкурова? — спокойным голосом спросил я.
Мне ответили не сразу. Казалось, они и вправду до конца не знали, почему я стрелялся. Мне не хотелось лишний раз рассказывать те подробности унижения моей невесты, о которых было известно. Вместе с тем, если это понадобится сделать, я раскрою некоторые детали, чтобы они поняли, каким низким был этот поступок, да и сам спор. А иначе моё поведение действительно могут счесть актом неуважения к офицерскому собранию.
— Вы прибыли в Севастополь с одной единственной целью, чтобы осуществить месть? Вместе с тем, нашему офицерскому собранию доподлинно известно, что у той, как вы изволили сказать, барышни, есть и свои защитники. Почему же господин Алексеев не вызвал на дуэль господина Печкурова? — продолжал свой допрос капитан второго ранга.
Вновь прозвучал намек на то, что я бретер и меня подослали, как нанятого за деньги стрелка, которому приказано было убить Печкурова. Наверное, и верно слишком лихо я застрелил своего обидчика.
— Оскорблённая Елизавета Дмитриевна слишком привязана к своему опекуну, чтобы подвергать его опасности. Алексей Михайлович Алексеев — человек преклонного возраста, жизнь и здоровье он отдал службе Отечеству, но и он не знал все подробности случившегося, — я окинул взглядом присутствующих. — Тут должны присутствовать те, кто знал о споре. Это мне достоверно известно. Уверен, что офицер Черноморского флота найдёт в себе мужество и не будет рисковать своей честью, не рассказав теперь правду.
Установилось молчание. Я внимательно следил за тем, как некоторые офицеры синхронно посмотрели в одну сторону, на одного конкретного офицера. Так они выдавали второго спорщика. Я уже знал, на что был спор и кто спорил. Слуги многое знают о своих хозяевах. А буквально один рубль творит волшебство, когда даже малоосведомленный человек начинает говорить. Главное, чтобы этот человек ничего от себя не выдумывал.
Вместе с тем, пауза затягивалась и становилась уже неприлично длинной. Если никто не признается, то мне самому придется называть имена. И меня обвинят во лжи. Так что же? Либо множество дуэлей, либо уходить прочь, сильно замарав свою репутацию.
В этой звенящей тишине я, казалось, слышал, как отсчитываются секунды до того, как меня подвергнут решительному остракизму, о котором быстро станет известно в обществе.
Слышал и ждал, не сводя с них взора.
— Господа, я знал о том споре, — из-за спин офицеров с более высокими чинами вперёд пробивался мичман.
Все смотрели на этого молодого офицера с горевшим взором увлажнившихся глаз. Он шёл вперёд, в мою сторону, словно поднимался на эшафот. Впрочем, если он скажет сейчас правду, а значит, не станет отрицать и своё бесчестное участие в споре, если таковое имелось, то не быть этому мичману адмиралом.
Невозможно будет служить ему далее. Но жалеть кого бы то ни было, тем более, если этот человек действительно имеет отношение к тому спору, я не буду.
— Спор был. Я тому свидетель. Называть иных господ, которые принимали участие в том гнусном поступке, я не стану. Но поступок был подлым, на что я указывал господам, однако же они не прислушались. Господин Печкуров обязался показать свою удаль в соблазнении девицы. Он начал её проявлять, но барышня вырвалась и убежала, — дрожащим голосом говорил теперь мичман.
Капитан второго ранга посмотрел на меня, на собравшихся офицеров — и вновь на меня. Было понятно, что он в растерянности. Пригласили для того, чтобы указать мне мою вину и подлость, а вышло так, что коллективная честь офицеров Черноморского флота пострадала. Ведь мало того, что был, случился этот гнусный спор. Это так… Не настолько и важно, чем другое. Спорщик не признаётся! Не пошлость, пьянство или воровство — самые презираемые пороки офицера. Трусость — первостатейное зло и позор.
  
— Мы со всем разберёмся. С вашей стороны, господин Шабарин, я хотел бы взять обещание, что более дуэлей и смертей среди офицеров Черноморского флота с вашим участием не случится. Когда мы выясним подробности случившегося, мы найдём возможность оповестить вас об итогах расследования, — произнёс капитан второго ранга.
Казалось, я должен был сейчас развернуться и уйти, и, вероятно, это было бы даже правильным. Однако…
— Я не буду просить вас принести мне извинения за тот самосуд, который вы намеревались, очевидно, устроить. У вас впереди славные подвиги, потому с героями России мне не пристало ссориться, — я улыбнулся, предвкушая, какие удивлённые лица сейчас увижу. — А есть ли у вас гитара, господа?.. Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт…