Искусство и его жертвы
Наступил июль 1840 года.
Анна Петровна Керн проживала с маленьким сыном в небольшой квартирке на Дворянской улице на первом этаже. Саша Виноградский тут бывал нечасто, продолжая служить поручиком, Катя тоже заходила раз в месяц, а знакомые и того реже, так что жизнь генеральши оказалась тихой, уединенной, однообразной. Но она не роптала. Думала поехать в августе навестить родных в Лубне, только денег, необходимых на поездку, не могла собрать.
Неожиданно все переменилось.
Зазвонил колокольчик у дверей — Анна Петровна вышла из комнат и увидела Катю, стоящую на пороге. Рядом с ней виднелся дорожный саквояж.
— Уезжаешь? — удивилась мадам Керн.
Девушка грустно усмехнулась:
— Нет, приехала. Примешь?
— Я не понимаю… Что произошло?
— Папенька из дому прогнал. А одной сидеть на казенной квартире в Смольном — силы нет. Можно у тебя пока поживу?
Мать воскликнула:
— Господи, конечно. Буду только рада. Проходи скорее. Папенька-то что это на тебя взъелся?
Сели в комнате друг напротив друга. Дочь вздохнула, опустила глаза.
— Я по своей наивности… рассказала ему…
— Что рассказала?
— Что теперь в тягости…
— В тягости? — Анна Петровна округлила глаза. — Ты беременна?!
Дочка промолчала, не отрицая.
— От кого?
— Разве так уж важно?
— Разумеется. Этого прохвоста выведем на чистую воду.
Катя покачала головой отрицательно:
— Никого никуда выводить не надо. Он не отпирается и готов признать ребенка. Более того: предлагает вместе ехать за границу.
— А жениться не хочет?
— Он не может, потому как женат. И пока консистория не рассмотрит прошение, сто лет пройдет…
— Да еще и женат! — повторила дама. — Кто же он таков? Я его знаю?
— Очень хорошо знаешь… — снова опустила глаза. — Михаил Иванович Глинка.
Анна Петровна, осознав новость, почему-то весело рассмеялась.
— Что смешного, мама?
— От кого, от кого, но от Глинки я не ожидала. Он такой тихоня, фетюк… Ничего, дочка, все нормально. С Глинкой мы справимся.
— То есть как это "справимся"? — Катя уставилась на мать вопросительно.
— Для начала пусть оплатит нашу поездку в Дубны. Сашу-маленького и тебя мы откормим на полтавских харчах. Вон какая тощая. И для будущего младенца хорошо — воздух Малороссии вам пойдет на пользу. Фрукты, ягоды. Нет, определенно всё к лучшему.
Дочка возразила:
— Нет, я не хочу брать у Глинки денег.
— Перестань. Что за церемонии? Раз набедокурил — плати. — И опять рассмеялась: — Ну, Михал Иваныч, ну, проказник! Расшалился на старости лет.
— Ой, ему всего только тридцать шесть.
— Так уже не мальчик. Ничего, не переживай.
— Я люблю его.
— Ясное дело, любишь. Он хороший, добрый. Из него вить веревки — одно удовольствие.
— Ах, мама, как же вам не совестно!
— Я шучу, шучу В лучшем виде сделаем. Главное, что для блага твоего. Через пару-тройку лет станешь мадам Глинкой. Я тебе обещаю.
Барышня вздохнула:
— Дай-то Бог, большего счастья для себя я не пожелала бы.
2.Мать писала сыну из Новоспасского:
"Дорогой Миша. Новость, о которой ты сообщил, потрясла меня совершенно. Я, конечно, рада, что появится еще один внук мой, да еще от тебя, но его незаконнорожденность чрезвычайно меня смущает. Нет, я вовсе не ратую за то, чтобы ты охранял свой брак с Марией Петровной — ни ея, ни мать ея, как тебе известно, я терпеть не могу, но сначала надо было бы с ней расстаться по Закону — Божьему и людскому, а потом уже заводить новую семью. В наше время так не поступали. Это все идет от французов, будь они неладны.
Хорошо; что сделано, то сделано; высылаю тебе 7 тысяч рублей, это больше, чем обычно, но, во-первых, урожай собрали хороший, деньги появились, и не нужно экономить на мелочах, во-вторых, у тебя особые обстоятельства — и развод, и рождение младенца, что потребует много лишних трат. Распорядись с умом. Уж до Рождества больше не пришлю, а потом видно будет.
Приезжай проведать, на недельку хотя бы. Очень я по тебе соскучилась. Чувствую себя еще ничего, но, конечно, не порхаю голубкой, как раньше, быстро утомляюсь. Целый день в заботах, вечером силы нет даже почитать, падаю в постелю и мгновенно засыпаю, точно убиенная.
Жду тебя с нетерпением — бабье лето впереди, так тебе бы застать его, погулять по родным просторам. Денег хватит. Соглашайся.
Любящая тебя всей душою мама".
Михаил Иванович отвечал:
"Милая моя маменька. Как я Вам благодарен за присланные деньги! Словно манна небесная, ей-богу! Я купил на них две коляски — на одной Катя с матерью и маленьким Сашей едут в Малороссию, в Лубны, будут там до весны, до рождения моего наследника, дабы не мозолить глаза свету в Петербурге, я ж в другом экипаже еду к Вам в Новоспасское ненадолго, отдохнуть и закончить все-таки моего "Руслана", а потам отправлюсь тож на Полтавщину, поддержать моих славных дам.
Что касаемо дела о разводе, то прошение подал, наняты поверенные, документы собраны и процесс запущен. Маша умоляла меня на коленях ей поверить, что она чиста и ни в чем не виновна, но в моей душе не было и тени смягчения, проявил неслыханную для меня твердость и сказал, как отрезал. Если бы, конечно, не любил бы мадемуазель Керн и пока не родившегося ребенка, может, поступил бы иначе и простил жену, но теперь другое. Я люблю и любим. Катя хороша необыкновенно, и ея интересное положение совершило с ней прекрасную перемену — так и светится вся. Каждый раз любуюсь.
Словом, маменька, скоро встретимся. Я ведь тоже сильно соскучился — и по Вам, и по Новоспасскому, и по нашим домашним пирогам. Только у добрых женщин добрые пироги. Кстати, Анна Петровна Керн и Екатерина Ермолаевна Керн чудные искусницы в части кулинарии. Кормят меня отменно. Я уверен: Вы и Катя подружитесь, если встретитесь. Думаю, встреча эта не за горами!
Сто раз целую Ваши ручки.
Любящий Вас сын Михаил".
Выехали из Петербурга порознь — чтобы не вызывать ничьих подозрений, встретились в Гатчине и затем совместно двигались до почтовой станции Катежна. Здесь им надлежало расстаться: женщины хотели заглянуть к тетушке Прасковье Александровне Осиповой в Тригорское, обязательно посетить могилу Пушкина, а потом уже следовать на Украину; Глинка путь держал прямо на Смоленск.
Было дряблое августовское утро. Станционный смотритель, явно с перепоя, красный, одутловатый, отмечал подорожные документы каким-то офицерам; те, пока суд да дело, пили за столом чай из самовара и смеялись преувеличенно громко, постоянно бросая хитрые взгляды в сторону матери и дочери Керн. Глинка сидел задумчивый, погруженный в себя. Катя есть не хотела: как и было положено в ее состоянии, относилась к большинству из продуктов с отвращением; девушку мутило. Мать кормила маленького Сашу с ложечки протертым яблоком; он капризничал и мотал головой из стороны в сторону, в результате чего пюре размазывалось по его щекам.
Наконец композитор произнес:
— Надо ехать.
Катя посмотрела на него испуганными глазами:
— Михаил Иванович, у меня сердце ноет. Я не знаю, что будет с нами теперь.
Он ответил туманно:
— Кто знает! Всё в руках Божьих.
Анна Петровна не замедлила их заверить:
— Всё будет хорошо. Коль не раскисать и не ныть. Я вот не раскисаю и чувствую себя превосходно.
— Ах, мама, ты всегда была жизнерадостна, сколько тебя помню.
— Да, вот видишь. Потому как в себе уверена. "Гений чистой красоты" — этак отзываются не о каждой. Знаю себе цену. И не слушаю ничьих наговоров. — Вытерла платком губы Саше. — В самом деле: надо ехать. Семь часов уже.
Глинка подал Кате руку, проводил до коляски. Посмотрел влюблено:
— Сразу напиши, как приедешь. Из Тригорского, а потом из Лубен.
— Обязательно. Стану сообщать обо всех моих настроениях и мыслях.