Искусство и его жертвы

— Маша, что случилось? — перепуганно спросил Глинка.
Женщина остановилась напротив и, взглянув на него недобрыми серыми глазами, выпалила:
— Он мне изменяет! Мне! Изменяет! Представляешь?
— Дмитрий Степанович? — не поверил композитор.
— Дмитрий Степанович! Негодяй, предатель. Я нашла у него в бумагах записку… — Развернула клочок бумаги и прочла с издевкой: "Митя, дорогой. Умираю, умираю от любви. И считаю минуты до нашей встречи. Жду на том же месте в семь. Вся твоя, Л." — "Вся его"! Ух, бесстыдница!
— Кто такая "Л."? — вопросил родственник.
— Я почем знаю! Может, Лизка Стефанская, может, Лидка Арно или, наоборот, Дашка Лоскутова-Куракина. Тут на "л" пруд пруди.
— Но, с другой стороны, эта вот записка — ничего более, чем ея признание; мы не ведаем, отвечал ли Дмитрий Степанович ей взаимностью и ходил ли "завтра в семь" на свидание. Надо разобраться вначале.
Но мадам Стунеева только отмахнулась:
— Разбираться нечего, все и так понятно. Он такой отзывчивый. — Опустилась на стул. — А кругом него целый институт молодых, красивых, зреющих, источающих ароматы любви… Каждый кавалер может тронуться, находясь в таком окружении.
Глинка тоже сел.
— Все равно — зряшно обвинять не годится. Если будешь твердо уверена, вот тогда…
— Что тогда? — подняла она глаза. — Разъезжаться? Возвратиться к маменьке в Новоспасское? Не могу, не в силах. Здесь мои подруги, да и дети пошли учиться. Стало быть, простить и закрыть глаза? Тоже не хочу. Ох, не знаю, не знаю, Миша. Ты мужчина, и тебе хорошо, ты нашел в себе силы не замечать.
Михаил Иванович тряхнул шевелюрой.
— Ты о чем?
— Об изменах твоей жены.
— Погоди, погоди… я не понимаю… в самом деле?
— Разве ты не знаешь? Вот чудак-человек! Петербург весь знает, только ты один где-то там витаешь… У твоей жены есть возлюбленный — Николай Николаевич Васильчиков.
Побелевшими губами музыкант спросил:
— Из каких Васильчиковых? Родич председателя Госсовета?
— Именно: племянник. Тож военный.
— И давно у них — то есть у него и моей супруги?
— Это я не знаю… Кажется, второй год.
— То-то я смотрю… — Он осекся, задумавшись. — Многое теперь становится ясным… — Неожиданно встал; на лице его не читалось больше растерянности; брови были сдвинуты. — Что ж, тем лучше. Я подам на развод, а потом женюсь на Катеньке Керн.
Маша посмотрела с сомнением:
— Чтобы вас развели, веские нужны доказательства адюльтера. А без них Синод не позволит.
— Докажу. Сыщика найму. Он добудет доказательства. — Глинка весь дрожал от нахлынувшей злости. — Так меня унизить! И при этом деньги тянуть, тянуть!..
Встав, сестра взяла его за руку.
— Погоди, успокойся, Мишенька. Не решай ничего на горячую голову.
Он воскликнул:
— "На горячую голову"! Кто кричал здесь только что про неверного мужа?
Женщина обняла его крепко и сказала сквозь слезы:
— Бедные мы, бедные. Глинки все такие. Не от мира сего. Все нас норовят объегорить.
Композитор поцеловал ее в темечко.
— Ничего, мы наивные до поры, до времени. Коли нас разозлить, можем стены снести на своем пути.
— Слишком много стен…
— Нам не привыкать.
Вскоре он взялся за картуз. Маша удивилась:
— Ты вообще чего заходил-то?
Михаил Иванович лишь пожал плечами:
— Ах, забыл уже. Как-нибудь в другой раз.
Проводив его взглядом, госпожа Стунеева тяжело вздохнула:
— Может, и не стоило ему говорить? Невзначай вырвалось…
А когда к Стунеевым заглянула Катя, то Мария Ивановна, отведя ее в уголочек, рассказала обо всем, что случилось давеча пополудни. Заключила: "Так и бросил — мол, подаю на развод и женюсь на Керн!"
Девушка зарделась:
— Да неужто? Я не верю своему счастью.
— Стало быть, пойдешь за него?
— Коли сделает предложение, непременно пойду.
— Но развод займет много времени. Может, целый год.
— Я дождусь, дождусь. — И, обняв старшую подругу, звонко расцеловала в обе щеки.
7.
Глинка приехал в Павловск поздно вечером — прибыл по железной дороге, первой в России, оказавшись также и на первом в России железнодорожном вокзале, где на самом деле поезда появлялись еще редко, а зато регулярно устраивались музыкальные концерты для публики. Взял извозчика и уже в легких сумерках оказался у дома, что снимали Маша и теща на лето. В комнатах обнаружил одну тещу. Та дремала в кресле у недоразложенного пасьянса на столике. Прогремел с порога:
 
— Где моя жена?
Теща вздрогнула и проснулась. Вылупилась на зятя:
— Господи Иисусе, Михаил Иванович, напугал до смерти. Разве можно так?
Пропустив ее причитания мимо ушей, повторил вопрос:
— Где моя жена, я спрашиваю.
Дама продолжала ворчать:
— Вот ведь взбеленился: где его жена! Нет, чтоб поздороваться, ручку поцеловать, ни с того ни с сего: "Где моя жена!" Я откуда знаю. Я не сторож ей. Коли муж — сам и должен знать, где его жена.
Глинка произнес ледяным голосом:
— Я догадываюсь, где: с Николай Николаичем Васильчиковым — вот с кем!
Теща сделала вид, что не понимает:
— С кем, с кем? Ничего такого не ведаю. Уходя, сказала, что идет к Казариным. Видимо, там и обретается. Но, я думаю, скоро возвернется. Погуляет, чайку попьет, может, на лодке покатается… Что еще делать здесь, на даче? Жизнь у нас тихая, скучная, обыденная.
— Ну, так я пойду, поищу ея у Казариных.
— Ой, а нужно ли? — сузила глаза дама. — Выйдешь клоуном: "Где моя жена? Я Отелло!" Засмеют же люди. Лучше посиди, подожди — чаю хочешь? Или квасу? Посидим, поболтаем, Маша и придет. Ты чего такой?
Он отставил картуз, сел напротив.
— На развод подам.
Та заулыбалась, не веря:
— "На разво-од"! Ишь, какой проворный. Сразу — "на развод". Кто-то в уши тебе надул всякую глупистику, ты и поверил. Ничего нет на самом деле. Машенька чиста пред тобою, аки агнец. Под моим приглядом. У меня-то не забалуешь, в строгости держу.
— Вижу, вижу, в какой строгости: то ли у Казариных, то ли нет. Только что сказали: "Я не сторож ей". Это и есть "пригляд", по-вашему?
— Ай, не придирайся к словам. А спросонья чего ни скажешь. В обчем, не сумлевайся: Машенька с другими не хороводится. Это не по ней.
— Весь Петербург судачит: у мадам Глинки роман с Николаем Васильчиковым.
— Да какой там роман! — усмехнулась теща. — Приходил, да, цветочки приносил, ручки целовал — разве ж это роман? Покатал на лодочке. А оно и не возбраняется. Девка молодая, хочет впечатлений, и куда ей деваться, коли ты с ней гулять не любишь? Дома-то сидеть со мной скучно. Развлеклась маленько. Но без всяких пакостей, я тебя уверяю.
— Вы откуда знаете?
— Я-то знаю, если б что такое случилось, я бы поняла сразу. Материнское сердце — вещун.
— Поглядим еще. — Михаил Иванович хоть и сбавил тон, но пока никаких выводов не сделал. — Чай попью. В горле пересохло.
— Сделаем в момент.
Время было позднее, после чая он прилег на козетку и слегка забылся. В полудреме увидел старую Наину из "Руслана и Людмилы" — отчего-то в образе тещи, ухмыляющуюся и бормочущую невесть что: "Он ворвался, аки вепрь — где, говорит, моя жена?" А как будто бы Маша спрашивала: "Ну, а ты что же?" — "А я что? Отрицала все. Говорю — в гостях у Казариных, ничего больше".
Глинка вздрогнул и понял, что уже не спит, и беседа тещи с Машей происходит в передней на самом деле; говорили они полушепотом, но его обостренный, тонкий слух позволял ему расслышать каждое слово.
Маша волновалась: "Ну, а он, а он?"
Теща: "Говорит, у нея роман с мсье Васильчиковым. Петербург гудит".
"Ну а ты, а ты?"
"Отрицала все — мол, не верь разным-всяким сплетням".