Искусство и его жертвы
Но вначале чета Нессельроде ни о чем таком не подозревала и невинно развлекалась, посещая концерты, галереи и ресторанчики. Смуту в их души внесла встреча с Машей Нессельроде, а теперь уже не Нессельроде, а Калергис: та вернулась в Париж в середине лета, окончательно порвав со своим любовником, романистом Альфредом де Мюссе, автором знаменитой книги "Исповедь сына века".
Девять лет назад, на 17-м году жизни, вышла замуж за богатого грека, графа Яна Калергиса, родила ему дочь. Но совместная жизнь длилась у них недолго: домосед, сибарит, он терпеть не мог общество и светские посиделки, а она, напротив, только и мечтала о славе пианистки, о концертной деятельности в Европе и любила находиться в центре внимания. В общем, не сошлись характерами. И Мария, прихватив ребенка, убежала от мужа вначале в Варшаву, где брала уроки музыки у Шопена, а затем в Вену, где училась у Листа. Наконец переехала в Париж и обосновалась в особняке на улице Анжу, 8. Дочка обременяла мамашу и была отдана ею в пансион для девочек при монастыре.
Улица Анжу находилась неподалеку от Опера, Тюильри и Елисейских Полей. Узкая, как и все старинные парижские улочки, дом, построенный еще век назад, трехэтажный, с окнами-балконами, вход из-под арки справа. Лестница с витыми перилами. Золоченый колокольчик у двери.
Дверь открыла горничная в белом переднике. "Сильву-пле", — пригласила в гостиную. Там сидела возле рояля и наигрывала какую-то легкую пьеску невысокая темноволосая худощавая дама лет двадцати пяти. Общими чертами лица походила на Карла Васильевича (все-таки родная племянница) — крючковатый нос, тонкие недобрые губы; но глаза были выразительны — в них читались ум, воля и талант.
Вскрикнув, распахнула объятия:
— О, мон Дьё, Митя, как я рада тебя увидеть!
Пальцы у нее были тонкие, жилистые и без маникюра.
Поцелуи, возгласы длились бесконечно.
— Познакомься, Маша: это моя жена Лидия.
— О, ма шер кузин, вы великолепны. Настоящая русская Венера. Вы позволите вас обнять по-родственному?
От мадам Калергис пахло дорогим табаком.
— Да неужто курите?
Пианистка хмыкнула:
— Иногда, чуть-чуть. Эту моду у нас ввела Жорж Санд. Любит одеваться в мужское платье и смолить трубочку. Ну, и светские дамы — тут как тут, переняли привычку.
— Лучше бы тебе не курить, — озабоченно сказал Дмитрий. — У тебя же слабые легкие.
— Да я брошу, брошу.
Вместе пообедали, а потом дожидались суаре — у Марии был салон, где любила собираться местная богема. Первым пришел сухопарый еврей лет пятидесяти, совершенно седой, опиравшийся на палочку. Улыбался несколько натянуто.
— Познакомьтесь, господа: мой бесценный друг Анри. По-немецки — Генрих. Он поэт, вы, должно быть, слышали?
— Гейне, — представился мужчина.
— О, конечно, Генрих Гейне! — обрадовалась Лидия. — Я читала ваши стихи в "Книге песен".
— Филен данк, — поблагодарил посетитель сдержанно.
Вскоре подошли и другие гости, среди них выделялся шумный громкоголосый француз, тоже поэт, Теофиль Готье, прочитавший стихотворение, посвященное хозяйке салона — "Мажорно-белая симфония", встреченное бурной овацией. Лидия сжала Дмитрию руку, прошептала взволнованно:
— Господи Иисусе, мне сие не снится? Я в Европе, в Париже, и болтаю запросто с такими людьми!.. Всё благодаря тебе, дорогой. Я так счастлива!
— А я счастлив, что ты счастлива.
После медового месяца в Петербурге это были лучшие минуты в их жизни.
Под конец вечера, после игры Марии на фортепьяно, появился еще один гость — стройный высокий молодой человек с шапкой курчавых каштановых волос. Смугловатая кожа, карие глаза. Был одет изысканно, по последней парижской моде — фрак без фалд и с прямыми карманами по бокам, белый жилет, пестрый галстук, завязанный в форме бабочки. Вскоре Мария подвела его к чете Нессельроде:
— Я хочу вам представить еще одного моего хорошего друга. Это Александр Дюма.
— Как, тот самый Дюма?! — поразился Дмитрий.
Калергис рассмеялась:
— Тот, да не совсем: Александр Дюма-младший. Сын прославленного драматурга и романиста. Тоже, между прочим, поэт, а теперь задумал большой роман. Правда же, Саша?
Александр с улыбкой помотал головой:
— Не люблю говорить о планах на будущее. Чтоб не сглазить.
— Суеверие — суть язычество, — неожиданно для себя самой высказалась Лидия.
Он взглянул на нее с любопытством. И спросил:
— Вы надолго в Париж, мадам?
— Я надеюсь, до конца лета.
— Очень рад нашему знакомству.
— Да, я тоже.
Молодой человек кивнул и ушел вслед за Калергис к другим гостям. Лидия взглянула на Дмитрия с восхищением:
— Сын Дюма, представляешь?! Я в восторге, Митя!
Муж отреагировал сдержанно:
— Ты ведешь себя, как провинциалка. Был бы сам Дюма — можно согласиться. А то сын! Тоже мне, фигура!
— Нет, не говори. Он такая душка.
— Но-но, — пригрозил недавний молодожен наигранно. — Не влюбись, голубушка.
— Я уже влюбилась. — Рассмеялась звонко. — Разумеется, только платонически.
— Этого еще не хватало.
Дмитрий поскучнел, перестал шутить, вечер у кузины начал его нервировать. Он с трудом вытерпел еще полчаса, а потом предложил супруге уехать. Та в недоумении стала протестовать: только половина десятого, самый разгар интересных разговоров! Муж ответил холодно:
— У меня голова что-то разболелась. Вероятно, слишком много курил.
— Выйди на балкон, подыши.
— Не поможет, знаю.
— Ну, еще посидим чуть-чуть. Неудобно уходить раньше всех. Что о нас подумают? Скажут: дикие русские, не умеют себя вести в светском обществе.
Нессельроде-младший завелся:
— Мне плевать, что о нас подумают эти клоуны. Жалкие болтуны и бездельники.
— Ах, пожалуйста, Митя, не разыгрывай из себя сноба. Мы ничуть не лучше. И вообще я хочу остаться.
— Это не имеет значения. Я хочу уехать.
Побледнев, молодая дама произнесла:
— Можешь уезжать, коль так приспичило. Кто тебе мешает?
— Мы уедем вместе.
— Да с какой такой стати?
— Ты моя жена. И обязана во всем подчиняться.
— Подчиняться — да. Но не исполнять любые капризы.
— Исполнять! Слепо исполнять! — Он с такой силой сжал ее ладонь, что Закревская вскрикнула.
Гости, смолкнув, как один повернулись к Нессельроде. Лидия заизвинялась:
— Господа, не обращайте внимания, это случайно вырвалось. Всё в порядке.
Несколько минут оба супруга сидели злые, дуясь друг на друга. Первой заговорила она:
— Ты мне сделал больно.
Он пробормотал:
— Душенька, прости. Сам не знаю, что на меня нашло.
Помолчав, женщина спросила:
— Да неужто ты меня ревнуешь к этому хлыщу?
Дмитрий засопел, а потом ответил:
— Ты сама сказала, что тебе он по вкусу.
— Шуток не понимаешь, милый?
— Нет, не понимаю таких.
— Очень, очень жаль. Ревновать нелепо. Ты же знаешь: мне никто не нужен, кроме тебя.
Посмотрел на нее насуплено:
— Поклянись, пожалуй.
— Я уже клялась перед алтарем. Этого достаточно. — Чуть помедлила. — Хорошо, если ты желаешь — уедем.
— Нет, изволь остаться.
— Ты ж хотел уехать?
— Я уже раздумал.
На обратном пути, взяв извозчика, первое время сохраняли молчание. Наконец Лидия сказала:
— Митя, не сердись. Мы должны учиться жить в согласии друг с другом. Привыкать уступать без нервов. Коль бываем в свете, поневоле общаемся: ты — с другими дамами, я — с другими же кавалерами. Ревновать нельзя. Мы не на Востоке, ты не шахиншах, я не одалиска.
Успокоившись, он уже обрел способность критически мыслить и проговорил с иронией:
— Очень жаль, что не на Востоке.
— Ты хотел бы запереть меня в башне?
— Я хотел бы иметь гарем.
Рассмеявшись, она стала театрально колотить его по плечу сложенным веером из слоновой кости.
4.Посещали салон мадам Калергис еще не раз. С удивлением слушали, как его посетители, не боясь последствий, поливают грязью действующую власть, награждая короля самыми нелестными словами. Говорить такое в России о Николае I было невозможно. Тут же попадешь в лапы к Дубельту и его молодчикам.