Искусство и его жертвы
— Что-то ты располнел, Базиль. Много кушаешь жирного, наверное?
— Грешен, грешен — жирного и мучного, и сладкого.
— Наживешь подагру.
— Это уж как Бог даст.
Познакомил друга с племянником. Рассказал, что везет его в Лицей.
— Дело хорошее. Я своего Николеньку тож отдам в Лицей, когда вырастет. Не пущу по военной части, нечего ему сабелькой махать, мы люди мирные.
— Так тебя можно с сыном поздравить? Я не знал, Антоша.
— Третий год уже, слава Богу. Не нарадуемся, глядя на него.
Сашку познакомили с дочерьми. Младшая, Ольга, походила на куколку, голубые глаза-пуговки, розовые щечки, светлые кудряшки. А зато старшая, Татьяна, хороша не столь, но в ее задумчивых карих глазах с поволокой был заметен ум. Дядя предложил:
— Напиши им в альбом что-нибудь.
Молодой человек смутился:
— Уж не знаю, право. Разве что по-французски…
Старшая сказала:
— Сделайте одолжение, мсье Пушкин.
Принесли альбом с золотым обрезом и перо с чернильницей. Сашка уединился в уголке гостиной, думал, кряхтел и кусал опушку пера. Наконец вписал несколько строчек, перевод дословный которых выглядит так:
Тоскою, одиночеством томим,Влачился я в ночи, не разбирая дорог.И вдруг передо мною зажглись два солнца:Первое — Татьяна и второе — Ольга.И свет этих солнц озарил мне душу,И я воскрес, и вспыхнул сам,И мне захотелось жить, смеяться, любить,И я полюбил весь Божий мир, ставший отныне и моим.Барышни, прочитав, хлопали в ладоши и называли Пушкина-младшего гением. Пушкин-старший тоже сиял.
Засиделись до девяти вечера. Наконец начали прощаться: завтра рано вставать, чтобы ехать дальше, и хозяевам тоже надо от гостей отдохнуть. Сашка, прощаясь, обратился к Татьяне:
— Разрешите написать вам письмо с дороги?
Та застенчиво улыбнулась:
— Буду рада получить от вас весточку. Непременно отвечу.
По дороге на постоялый двор дядюшка спросил:
— Что, понравилась?
А племянник с живостью ответил:
— Очень, очень. Я почти влюблен.
— Видишь, а идти не хотел. Счастье и несчастье подстерегают нас в самых неожиданных обстоятельствах, мой дорогой.
Сашка у себя в номере, взбудораженный, возбужденный новым знакомством, долго не мог уснуть.
5.Утром новый возница не пришел, и Игнатий отправился на почтовый двор, чтобы выяснить, что произошло. Оказалось, тот вчера так напился, что никак до сих пор не мог протрезветь. Как его ни будили, он не понимал ничего и ругался скверно. Разумеется, о поездке с ним не было и речи.
Слава Богу, удалось отыскать еще одного, не занятого, хоть и молодого, лет, наверное, двадцати, но вполне вменяемого кучера. На вопрос, довезет ли барина с семьей до Твери, даже удивился: "Что ж не довезти? Тут дорога прямая, ехай не хочу. Пятьдесят верст без малого. К двум часам пополудни доставим".
Но, пока чай попили, вещи сложили, собрались, погрузились, было уж без пятнадцати десять. Сашка, плохо спавший ночью, то и дело клевал носом. И Марго расхныкалась, Анне Николаевне еле удавалось ее успокоить, как она начинала снова. Даже дядя занервничал: "Аннушка, голубушка, сделай что-нибудь — у меня уже голова гудит от этого визга". Женщина вздыхала: "Что-то беспокоит малютку. Видимо, животик. Был с утра в небольшом расстройстве". — "Этого еще не хватало. Коли расхворается — вся поездка насмарку". — "Может, обойдется". Напоила девочку рисовым отваром, приготовленном еще на постоялом дворе, и Марго затихла.
— Волгу, Волгу переезжаем!
Сашка вздрогнул от того, что Василий Львович ткнул его в плечо.
— Все на свете проспишь, племянник. Волга — посмотри.
За окошком виднелись берега, поросшие камышом, ласточки, снующие над своими гнездами в круче, и огромная гладь реки. Лодки, парусники, баржи — все это деловито двигалось взад-вперед, словно по широкому тракту.
— Красота, — согласился отрок, протирая глаза. — Кушать скоро будем? Что-то я немного оголодал.
— Переправу минуем — там и расположимся. Искупаться не хочешь? Я от пота взмок.
Сашка сразу проснулся окончательно.
— Ух, да я за милую душу.
— Значит, по рукам. И пока Аннушка будет снедь готовить, мы и окунемся.
Дядя в полосатых подштанниках выглядел довольно комично, пузо было круглое, полужидкое и болталось при ходьбе из стороны в сторону. Сашка шагал в прибрежной воде на тонких ногах, как цапля. Наконец Пушкин-старший, зайдя по пояс, охая и ахая, бросился в волны и поплыл по-собачьи, только хохолок на макушке прыгал вверх-вниз. Вслед за ним поплыл и племянник, пару раз нырнул, а потом выныривал, фыркал и плевался. Дно было глинистое, скользкое. От души поплескавшись, вылезли на берег. Вытерлись полотенцами и в кустах сменили мокрое белье на сухое. Не спеша оделись.
— Манифик, манифик! [27] — восклицал по дороге Василий Львович; раскрасневшийся и взбодренный, он как будто помолодел, даже приосанился. — И усталость, и тревоги как рукой сняло. Вот она, волжская водица что делает. Омовение — великая вещь. Омовение — очищение во всех смыслах.
— Да, приятно.
— Нет, не просто приятно: почитай, что у всех народов имеются обряды, связанные с водою. Иудеи, магометане, христиане — все, все. А старинные купальские празднества? Потому как вода — не просто жидкость. Где вода — там жизнь.
Их беседу прервали крики, доносившиеся с поляны, где они расположились. Выйдя из-за деревьев, оба увидели, как Игнатий лупцует молодого возницу.
— Стойте, стойте! — еле удалось их разнять.
Драчуны тяжело дышали и смотрели друг на друга волками.
— Что случилось?
Камердинер ответил, перекатывая на скулах желваки:
— Висельник, сквернавец… дрянь такая… Ишь, чего удумал — к Анне Николаевне приставать!
— То есть как это "приставать"? — изумился дядя.
— Не желаю говорить гадости такие. Пусть расскажет сам.
Парень, утирая кровь, капавшую из носа, глухо пробурчал:
— И рассказывать нечего. Что ему в голову взбрело? Просто помогал доставать съестное. Разве это грех? Не успел оглянуться — налетел на меня, как коршун…
— А за локоть ея нешто не хватал?
— Дык они ножку подвернули, я и поддержал.
— Врешь, поганец, я видел!
— Аннушка, скажи, — обратился Василий Львович к своей подруге. — Было, не было?
Та, пунцовая, замахала руками:
— Ах, оставьте меня в покое! Чадо потревожите. Ничего не ведаю, ничего не было.
Разобидевшись, Игнатий сказал:
— Что же вы, уважаемая Анна Николаевна, дураком меня выставляете перед барином? Нешто я слепой, зряшно его побил?
— Вот выходит, что зряшно, — отозвался кучер, чувствуя, что его сторона берет. — Извинения теперь попроси.
— Да пошел ты! — Камердинер отвернулся и присел на пенек, ссутулившись. Трубку закурил.
— Полно, полно, голубчик. — Дядя потрепал его по плечу. — Померещилось, поди. Ну и на старуху бывает проруха. Не сердись. Виноватых нет.
— Да я сам видел, вот вам крест, барин!
— Хватит, замолчи. Подкрепись — и забудь.
— Не хочу, не стану.
Возчик же от пищи не отказался и с большим удовольствием слопал кусок телятины, хлеб и яблоко, выданные ему, а потом запил квасом.
Сашка подсел к Игнатию, протянул ему булку. Произнес вполголоса:
— Ладно, съешь, приятель. Я тебе верю. А ему — ни капли.
Камердинер посмотрел на Пушкина-младшего с благодарностью:
— Вы меня один понимаете, барич. — Отломил кусок калача и не слишком охотно сжевал.
— Так-то лучше будет. Это правда, Игнатий, что ты стихи на досуге сочиняешь?
Опустив глаза, головой качнул: