Искусство и его жертвы

Тут пришла мадам Иннис. Я по-разному представляла ее себе, но совсем не так, как увидела на самом деле: крупной, полной и совершенно рыжей. Да еще и с зелеными глазами — вылитая прямо Лиса Патрикеевна! Говорила по-французски с чуть заметным английским акцентом (например, не грассировала, а произносила "р" глубоко гортанно). Устремив на меня хитрый взгляд, сразу заулыбалась:
— Вы похожи на отца своего, мадемуазель Полинетт.
Я удивилась:
— Разве вы с ним знакомы?
— Нет, конечно, но в его книжке видела портрет.
— Вы читаете моего отца?
— Да, и по-русски тоже. — Эту фразу она сказала по-русски, но с невероятным акцентом. — Он большой писатель, я считаю, лучше Диккенса и Теккерея. Чем? Безукоризненной правдой. Наши оба — баловники, шалуны, сочиняют, резвяся, все их персонажи во многом гротескны. А отец ваш пишет — как фотографирует. И еще чувствуется боль его, боль за русских, о которых рассказывает. А у наших никакой боли и в помине нет: милые английские господа, полностью довольные жизнью. Все хи-хи да ха-ха, даже когда изображают ужасы.
С ней было очень интересно беседовать. На любые темы. С легкостью переходила на политику, образование, положение женщин, а потом вдруг на живопись и театр. Говорила громко, напористо. Цвет лица изумительный. Вся такая пышечка, как бисквит у Сары.
Засиделись до пяти часов вечера — мне пора было возвращаться в пансион к ужину. И мадам Иннис вызвалась меня проводить. Мы решили пройтись пешком, благо погода стояла теплая, сухая, настоящая мартовская. Тетка сказала про племянницу:
— Я так рада за Сару! У нее глаза светятся от счастья. Он, конечно, вертопрах порядочный, этот Жерар, как и все мужчины-французы его возраста, но, по-моему, ее любит.
— Да, мне тоже так показалось.
— А у вас, дорогая, есть ли кто на примете?
Я смутилась:
— Совершенно никого. Папа обещал заняться моей личной жизнью. На кого он укажет, за того и выйду.
Дама хмыкнула:
— Даже без любви?
Я ответила ей по-русски:
— Стерпится — слюбится.
— Как сие понять?
Попыталась перевести на французский. Англичанка, поняв, вздохнула:
— Нет, не знаю. Ну а если не "слюбится"? Терпишь, терпишь — а никак не выходит?.. Я согласна: пылкая страсть очень быстро проходит, будни и рутина ее убивают, и семья может развалиться. Трезвый расчет тоже важен. Но совсем без любви? Нет, не знаю.
— Вы любили своего мужа?
У нее взгляд сделался туманен.
— Да, и сильно. Видимо, никого уже так не полюблю. Он служил в нашей церкви. И читал великолепные проповеди. Я могла его слушать без конца. Действовал на меня, как гипнотизер. — Усмехнулась: — Как это по-русски? "Заговаривал зубы".
— Отчего он умер?
— От туберкулеза. Слабые легкие, влажный климат… Вместе мы прожили три с половиной года. Я потеряла ребенка на четвертом месяце беременности. А потом и Джозеф скончался… Так не повезло!..
Я пожала ее запястье:
— Ничего, вы еще встретите свое счастье. Вы такая красивая, добрая. Да любой мужчина вами очаруется!
Иннис рассмеялась:
— Даже ваш отец?
Улыбнулась в ответ:
— Это вряд ли: предан только одной мадам Виардо.
— Неужели? Сколько лет ему теперь?
— Сорок два исполнится в этом году.
— О, совсем нестарый. Это хорошо.
Мы переглянулись и снова рассмеялись. Мне она положительно была симпатична.
6.
Папа появился в конце апреля и приехал совершенно разбитый: начал полоскать горло еще в Петербурге, а в вагоне поезда его продуло, так что кашлял, грохоча, на весь Куртавенель. Да, пока не нашел себе (и мне) подходящую квартиру в Париже, жил опять у Виардо. А за мной прислали коляску в воскресенье — отпросившись у мадам Аран на недельку, поспешила к отцу на встречу.
Он сидел в кресле с замотанным шарфом горлом, бледный, похудевший и почти весь седой. Выглядел не на сорок, а на шестьдесят.
Бросилась к нему, обняла и поцеловала. Ощутила его жар — явно была температура.
— Почему ты сидишь, а не лежишь?
Произнес хрипло:
 
— Сидя кашлять легче… Ничего, ничего, тут за мной все ухаживают. И в особенности — Клоди с Марианной. Девочкам нравится играть в докторов… Под присмотром Полин, конечно.
— Хорошо, я теперь беру твое лечение в свои руки.
Слабо улыбнулся:
— О, тогда я встану на ноги в течение трех дней!
Шутки шутками, но действительно улучшение пришло быстро, и уже в следующую субботу мы прогуливались с ним под ручку в парке Куртавенеля. Я вздохнула:
— Завтра в пансион возвращаться… Так не хочется!
— И не надо, — ответил он. — Напишу записку мадам Аран, что задерживаю тебя у себя, а потом, когда стану выезжать, рассчитаюсь с ней полностью. Пансионы твои закончены. Наступает взрослая жизнь.
Я прильнула щекой к его плечу и поцеловала. О мадам Иннис мы уже говорили с ним чуть раньше, он не возражал, но хотел познакомиться вначале. Первая их встреча, помнится, состоялась три или четыре недели спустя после переезда отца из Куртавенеля в Париж. Снял себе квартиру на улице Риволи (рядом с Тюильри) на четвертом этаже: небогато, но вполне сносно. Шесть небольших комнат: две его (кабинет и спальня), общая гостиная с пианино и карточным столом, комнатка для меня, комнатка для бонны и каморка для прислуги. Два туалета. Скромная, но приятная ванная. Все прилично и очень функционально.
Для знакомства с мадам Иннис был накрыт небольшой фуршет: легкие закуски, фрукты, вино. Папа сказал: "Если опоздает, это будет знаком, что она человек непунктуальный, неорганизованный и не слишком годный для опеки моей дочери". Англичанка пришла минута в минуту: не успели пробить часы в гостиной, как у входа раздался звон колокольчика (было впечатление, что она нарочно стояла у дверей, чтобы позвонить вовремя). Мы с отцом рассмеялись.
Вроде бы весеннее солнышко заглянуло к нам: рыжие волосы, светло-зеленое платье и такого же цвета шляпа, совершенно лисьи глаза, кремовое легкое пальто, сумочка и перчатки. Впечатление грандиозное. Я на месте отца тут же в нее влюбилась бы.
Он отвесил церемонный поклон. Вежливо поцеловал руку. И помог снять пальто.
— Милая квартирка, — оценила она. — Только подниматься на четвертый этаж трудновато.
Папа взмахнул рукой легкомысленно:
— Мы пока что люди нестарые, и полезно для здоровья.
Уроженка Туманного Альбиона согласилась:
— Да, британцы тоже помешаны на физических упражнениях — утренняя гимнастика, плаванье, бокс, конные прогулки… Можно только приветствовать. Правда, я сама заниматься этим ленюсь, честно говоря.
— Ленитесь? Прискорбно.
— Вероятно. Но ведь вы нанимаете для дочери бонну, как я понимаю, а не шефа футбольной команды?
Улыбнувшись, отец вновь поцеловал ей руку. И кивнул:
— Принято.
Вскоре обстановка совсем разрядилась, и беседа потекла непринужденно. Иннис вела себя просто, не высокомерно, но и не подобострастно — то есть была сама собой. Это подкупало. Папа был явно очарован. И, когда прощались, сказал:
— Если вы по-прежнему согласились бы переехать к нам, чтобы опекать мою дочь, я бы с удовольствием заключил с вами договор.
Иннис слегка присела в некоем подобии книксена:
— Я была бы рада, мсье Тургенев.
— На какую сумму вы рассчитываете, мадам?
— На любую, мсье. Опекать дочь великого писателя я готова даже бесплатно.
— О, какая неприкрытая лесть! Но приятная, черт возьми. Хорошо, договоримся, я вас не обижу. А когда вы могли бы приступить к своим обязанностям?
— Да хотя бы завтра.
— Превосходно. Завтра ждем к обеду.
Будущая бонна тут же упорхнула, лишь оставив после себя облачко парфюма. Я взглянула на отца:
— Значит, она тебе понравилась?
Он стоял раскрасневшийся и почти сияющий.
— Да, да, безусловно. Чудо, а не женщина.
Иронично прищурилась:
— Уж не хочешь ли ты сказать, папа?..