"Фантастика 2025-143". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)
— Такое ощущение, что сбросил лет… Лет двадцать точно. Скажу по секрету, в последние годы сердечко пошаливало, постоянно какое-то давление в груди испытывал, а тут — не поверите — прямо вот отпустило! Как так может быть?
— Это всё баня, — гнул свою линию Байбаков, наливая по первой себе, Гришину и мне, тогда как Гриня куда-то исчез. — Как правильно заметил Арсений Ильич, она весь организм оздоравливает.
Я скромно помалкивал. Пусть расхваливает баню, но я-то знаю, кто вылечил не только растяжение в поясничном отделе, но и — самое главное — восстановление эластичности сердечной мышцы, которой без моего вмешательства оставалось трудиться всего-то 5 лет. Ну и сосуды тоже, уж мне ли не знать, как важна их эластичность.
— Вы, главное, бросайте курить и поменьше кофе употребляйте, — сказал я Гришину. — А то эффект долго не продлится.
— Арсений Ильич, вы от меня требуете невозможного… Хотя не вы первый мне об этом говорите. И в самом деле, надо что-то с этим делать.
Самогонка была знатной, первый тост был за знакомство с Октябрём Васильевичем и долгую дружбу с ним и его хором. Правда, я самогонку чуть пригубил. Зато с удовольствием закусил маленьким хрустящим огурчиком, а потом ещё и маринованную помидорку употребил. Подумал — и потянулся вилкой за грибочком. Меня уже практически не мутило, а аппетит понемногу возвращался.
Закусив, мои собутыльники закурили. Фёдор Кузьмич достал из кармана пиджака пачку «Беломора», извлёк папиросу, дунул в гильзу, смял её гармошкой и сунул в зубы. Чиркнув спичкой, закурил. Олейник тоже закурил, но «Приму», а Кузькин, как и я, оказался некурящим. Глядя на Байбакова и парторга, Гришин тоже потянулся к пиджаку, достал початую пачку «Opal». Дыма от этой троицы было изрядно, хорошо хоть он уходил в открытую форточку.
Между тем Байбаков рассказывал о своём колхозе, а Гришин — о своём хоре. Вспоминал, как с песней «18 лет» выступали к Кремле перед Хрущёвым.
— 61-й год, нас приглашают выступить на сцене Кремлевского дворца съездов. Выступали на том концерте Хор Пятницкого, ансамбль песни и пляски Моисеева, ансамбль Александрова, солисты Большого театра… В правительственной ложе Никита Хрущев, Фурцева, члены Политбюро. А Пензу представлял нах русский народный хор. Изначально мы должны были петь песню о Ленине, но режиссер Игорь Туманов рискнул включить в программу в последний момент композицию «18 лет» на мою музыку и слова Застрожного. И вот совсем молоденькая Вера Аношина вместе с хором исполнила песню — и в зале гробовая тишина! Режиссер хватается за голову, я сам за кулисами чуть сознание не потерял, у Застрожного волосы дыбом. Ну, думаем, такой провал! Уже на сцену выдвинулся ансамбль танцоров лезгинки, и тут… Просто шквал аплодисментов. Более того, зал аплодировал стоя, что на концертах такого уровня было немыслимо. Такое случалось только на финальной песне, славящей Ленина и партию. Встал Хрущев, встала Фурцева со слезами на глазах. Зал требовал исполнить песню на бис. Лезгин остановили, наш хор Гришина вернули на сцену, и Аношина вновь запела: «За рекой, за лесом солнышко садится, что-то мне, подружки, дома не сидится…» А после концерта Веру, меня и Застрожного пригласили в правительственную ложу. Заходим, а там для первых лиц государства стол накрыт, и выходит уже такой раскрасневшийся Никита Сергеевич с Фурцевой. Мы вперед подтолкнули Аношину. Хрущёв её спрашивает: «Откуда ты, такая красавица?». «Из Пензы». «А работаешь ты там где?» «На маяке». Пауза… Никита Сергеевич почесал лысину и говорит: «А что, Пенза у нас разве на море находится?» Ему помощники наперебой подсказывают: «Нет там моря». И он спрашивает: «А на каком же ты маяке работаешь?» «Так на фабрике 'Маяк революции», — простодушно отвечает Аношина.
Байбаков и Олейник заржал аки кони, я тоже не смог сдержать смеха. Кузькин захихикал, а Гришин просто улыбался своему рассказу. Эту историю я не слышал, и тем ценнее она, что рассказана из первых уст. А после второй стопки Байбаков затянул:
— На ре-е-чке, на ре-е-чке, та то-ом бережо-о-чке, мыла Марусенька белые ножки…
Мы с Гришиным присоединились, получилось душевно. И когда закончили исполнение, как-то под настроение я негромко запел:
— Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня…
Голос у меня, конечно, не такой мощный, как у Кузьмича, но если тихо — то могу исполнить очень душевно. Да и песня хорошая. В целом к «Любэ» я отношусь ровно, однако некоторые вещи, такие вот грустно-лирические, заставляют что-то сжиматься внутри, там, где, наверное, у человека должна находиться душа. И, судя по лицам сидящих за столом, их тоже проняло. Когда я закончил петь, Октябрь Васильевич после некоторой паузы спросил:
— А что это за песня? Я её никогда раньше не слышал.
Вот же засада… Понятно, не скажешь, что эта песня будет написана через двадцать с лишним лет. Ну то есть альбом выйдет, кажется, в 2000-м году, а песня, может, была написана намного раньше[2].
Мелькнула мысль заявить, что это народное творчество, что слышал где-то и запомнил… Но тут словно чёрт меня за язык дёрнул, и я, скромно потупясь, выдал:
— Да вот, как-то нашло вдохновение, и само собой сочинилось.
— Однако… Вещь-то, скажу вам честно, талантливая. И много у вас таких песен?
— Ну, есть ещё пара-тройка в том же роде. Меня больше на лирику тянет.
— А можете их тоже спеть?
— Ну, почему бы и нет…
И я спел. Сначала «Отчего так в России берёзы шумят», затем «Выйду ночью в поле с конём», а напоследок «Ты неси меня, река…». Последняя вообще мне больше всего нравилась из песен в исполнении Расторгуева. В любом случае, эти композиции зашли слушателям так же здорово, как и первая.
— Арсений Ильич, у вас несомненный талант, — всплеснул руками Гришин. — Вы раньше кому-нибудь эти песни показывали? Нет? Фёдор Кузьмич, вы видели?
Байбаков согласно кивнул, бросив в рот щепоть квашеной капусты.
— Надо было мне показать, или Кузькину, глядишь, уже с нами сегодня выступал бы. Ну ничего, если задержишься в наших краях, то мы тебе устроим, Арсений… хм-м, Ильич, концерт по заявкам. Звездой района станешь!
— Какого района, — горячился подогретый спиртным Гришин. — Это же всесоюзная известность!
— Да не нужна мне эта известность, — напрягся я.
— Вы что же, хотите спрятать, скрыть эти песни от широкой общественности⁈ Это же преступление против русской культуры!
— Нет, ну если хотите — забирайте, — пожал я плечами.
— А почему бы и нет? В нашем хоре есть и достойные мужские голоса, не только женские. Хотя, конечно, женским отдаётся приоритет, большинство песен подбираются под них, но теперь благодаря вам мы сможем немного уравновесить ситуацию. И — с вашего согласия, естественно — я хотел бы сделать обработку в более народной манере, и возможно, с участием хора. Я уже слышу, как на песне «Ты неси меня, река» вступают балалайки, а дальше баян.
— Честно говоря, слабо представляю…
— Экий вы упрямец, Арсений Ильич! — всплеснул руками Октябрь Васильевич. — Давайте договоримся так… Я делаю обработку, после чего вы приезжаете на репетицию и слушаете окончательный вариант ваших песен. Устраивает?
Я помедлил несколько секунд, затем со вздохом кивнул:
— Ладно, может, и правда что-то толковое получится.
— Обязательно получится, — расплылся в улыбке Гришин, подтягивая вверх сползшую на бёдра простыню. — Текст и ноты напишете?
— Хм… Текст напишу, а нотную грамоту, извините, так и не освоил.
Гришин на секунду задумался.
— Так! Нужна ручка и бумага. Впрочем, сгодится и карандаш. Найдётся, Фёдор Кузьмич?
— Сейчас организуем… Гриня!
Через минуту передо мной лежали обычная ученическая тетрадь в линейку и шариковая ручка. Я записал текст всех четырёх песен, а Октябрь Васильевич, даже не попросив меня напеть, начеркал ноты. Всё-таки феноменальная память у человека! Или это только к музыке относится?
Заодно он написал и свой домашний телефон, вырвал лист с номером и отдал мне: