Крепостная (СИ)

— Чаво? Откуда ты знаешь, что год тяжелый? Не срекай, Наденька, прошу, мне ишо замуж надо выйти, а то засмеют меня. Да и тебе пора подумать про замужество, подруженька, - Глаша запахнула свой затертый тулупчик, натянула рукавицы и, прихватив журналы, отправилась к нашей молодой хозяйке.
Я, не торопясь, пошла следом. Морозный воздух будто охлаждал мысли, успокаивал их, как холод успокаивает горячий ожог.
  
— Глаша, а ты ничего не заметила за Марьей? Не стала она любопытнее или еще чего? – я догнала подругу у крыльца черного входа.
— А кто на нее смотрит, на Марью-т? – хмыкнула Глаша и вдруг встала как вкопанная. - Думаешь… пойдет за хранцузской дрянью этой, поможет чего навредить?
Я радовалась, что хоть и поздно, но до моей подруги что-то доходит.
— Да. Может я и не права, но последить за девкой надобно. Чтоб обо всех их делах мы знали раньше, чем они их делать начнут, Глаша.
— Пригляжу, пригляжу. Марья-то в той малой комнате ночует, которая как раз за истопницкой. Я там и вёдры кой-какие держу, и одежину сушу. Гляну. Могу и чичас сразу: вроде как валенки сырые поставить да тулуп. Пока баре ужинают, девка все при ней, - предложила Глаша.
— Да, зайди, осмотрись там. Может, чего странного заметишь, - согласилась я.
— Чаво, например? – поинтересовалась Глаша, но я видела, как ей уже было невтерпеж идти в комнатенку, где ночевала Марья. Не знаю, что она представляла в своей голове, но глаза ее горели.
— Ну, чего у тебя нет, того и у нее не может быть, Глаш, - я подтолкнула ее ко входу.
Мы тихо разделись под лестницей и, поправив платья и волосы, вошли в гостиную.
— Вот, забрала все, что велели, - Глаша протянула сверток Клеренс. 
— Мерси, мерси, - тут же оживилась гостья и подтолкнула стоящую рядом с ней Марью, чтобы та приняла посылку.
Марья повесила сумочку хозяйки на запястье и взяла пакет. Клеренс тут же засуетилась, подтягивая к себе соседний пустой стул, показала Марье, что сверток надо водрузить на него, и стала оглядываться по сторонам в поисках ножниц или ножа.
Я наблюдала за тем, как она сама схватила нож, повернула его кверху острой стороной и, подсунув под бечеву, одним движением порезала ее.
«То ли в их Франциях так лихо обращалась с ножом каждая мамзелька, то ли у нее был большой опыт обращения с ним», - подумала я и проследила, чтобы никто не обратил внимания на Глашу, шаг за шагом пробирающуюся в крыло гостей.
  
Глава 22
 
Глаша нашла в комнате Марьи, что прислуживала Клеренс, только симпатичные лоскуты ткани, годные разве что на передник, и то, если шить из пяти кусков. Пустую стеклянную, как она выразилась, «посуду, пахнущую диковинно», да пару смен белья.
Тряпки да старый флакон из-под духов, думаю, подарила ей хозяйка новая. А та и этому рада. Клеренс хоть и строит из себя блаженную да искреннюю, не пальцем деланная – мне ведь аж перстенек хотела подогнать.
Через пару дней после обеда я подскочила со стула от крика молодого хозяина. Барин наш уехал в мастерскую, а тот остался со своей кикиморой сидеть в гостиной. Наливки попросил. А мы разобрали стол, да кто куда, по делам разошлись. Я занялась починкой своих платьев. И когда он забази'л, уколола палец.
Вышла я в коридор на цыпочках и тут же увидела голову Глафиры, высунувшуюся из своей комнаты.
— Чаво эт он, черти его унеси?.. – прошептала Глаша.
— Не знаю, да нам и знать не надо, - прошептала я и вернулась в комнату. И в тот же момент по коридору послышались уверенные шаги Петра.
— Надежда! – пробасил он. Я за дверью вздрогнула и вытянулась, будто хотела спрятаться за ней, если он надумает распахнуть дверь, но, подумав, открыла и уставилась на него.
— Да, барин, - только и смогла сказать, сглотнув.
— Иди-ка посмотри, чего я нашел у Осипа Германыча, - он сделал головой жест следовать за ним.
Когда мы пришли в гостиную, указал на кресло барина.
— Чего там, барин? – я и правда не поняла, что его так удивило или напугало.
— Газеты старые, а в них такие новости, что хоть за голову берись и беги по улице! – выпалил он, схватив ту, что лежала сейчас на столе, и протянул мне.
— Чего? – я взяла газету и посмотрела на переднюю страницу. Там было о том самом манифесте. Я читала ее уже, и для меня это не было новостью.
— Долго вы скрывать хотели, что крестьяне теперь вольные? – заорал он, тряся у меня перед носом кулаком. Да орал так, будто это я сама накануне ночью всех освободила, в тайне от Петра.
— Дык… это… я думала… баре все уже об этой манифесте-т слыхали, - я коверкала язык, косила под дурочку. Благо у меня перед глазами всегда был прекрасный пример в виде Глаши.
— Думала она. И отец знал, и все знают, кроме меня, чего тут творится! А я в наследство вступил! И что теперь? Мало того, что оказалось: земля не больно удобно расположена. А теперь и это? – он ходил из угла в угол, скрипя до блеска начищенными сапогами, сжимая в кулаке ту самую газету, вырванную у меня из рук, и блажил, как олень на оленьей свадьбе.
«Козлище ты городской. Неужто новостями совсем не интересовался? В бабских кружевах запутался так, что и носа не высовывал. Это ж надо таким тупым быть!», - хотелось мне проорать ему прямо в лицо. Я чувствовала, как внутри закипает злость. И обида за Осипа: ведь такого сына он точно не заслужил. Честный, заботящийся о своих крестьянах, добрый и милый старик.
— Чего встала как столб? Иди отсюда, приживалка без роду без племени. Нахлебников полон дом, и каждый нос воротит от хозяев. Распустились тут без матушки, - орал он так, что голос его начал сипеть.
— Мон шер, мон шер, - из крыла, кутаясь в кружевной халат, выскочила его подруга. Заспанная, со всклокоченными волосами и выпученными глазами, она сейчас выглядела не так, как обычно выглядит за столом. И, не понимая, что тут происходит, принялась мелкими шажочками бегать за своим суженым.
Я еле сдерживалась, чтобы не засмеяться. За ней вышла и ее служанка. А потом в дом вошел Фирс. За ним забежала Нюрка. Без тулупа, в одной только шали, накинутой на плечи. От нее шал пар, видать, в кухне намывала посуду.
— Чего стряслось-то, барин. Я от конюшни услыхал, что тут ор стоит. Напал, што ль, кто? – Фирс пытался уловить причину происходящего.
— Где отец? Какого черта ему, старому, дома не сидится? Куда он ездит все время? Кому он нужен, старый пень? – Петр начал переходить уже границы дозволенного.
— Отвез я сразу после обеда барина в мастерскую. Скоро киргизы приедут за заказом, он сам всегда проверяет готовое, - Фирс стянул шапку с головы и, часто дыша, смотрел то на барина, то на меня, то оборачивался на Нюрку. Я поняла, что был он в кухне с ней.
— Вези меня в мастерскую. Сейчас я оденусь, - Петр завертелся волчком, ища взглядом своего слугу, а когда не нашел, завыл диким голосом и бросился в свое крыло.
Халатик на Клеренс уже распахнулся. Когда она поняла, что стоит почти в одной рубашонке перед всеми и челядь на нее пялится, запахнулась и бросилась за Петром.
— Ей Богу, желтый дом у нас тут, а не усадьба. Вторую неделю живем, как на войне. Наполеонов победили, а ихние бабы тут остались кровь пить из наших мужиков, - сквозь зубы процедил Фирс и, почти оттолкнув Нюру, тянущую его куда-то за собой, как был в валенках, прошел через гостиную в коридор, где из-за занавески смотрела на все происходящее я.
— Чаво думаешь, Надежда? Не знаешь, какая собака его укусила? – тихо спросил он.
— Знаю. Газету нашел. Только узнал, что крепостное право отменили. Думала, каждая собака об этом уже знает. Крестьяне даже шепчутся, но вслух пока радоваться боятся: ждут, когда объявят. Даже слухи уже поползли, что баре специально скрывают. Пока суд да дело, чтоб на крестьянах еще поездить, - ответила я. - Да это ладно. Боюсь, как бы он снова барина под монастырь не подвел. Приедет к нему сейчас и опять свалит Осипа Германыча нервная болезнь, - я теребила занавеску, обдумывая, как же поступить.