Крепостная (СИ)

Густо намазав спину и поясницу вонючей мазью, купить которую удалось только на рынке у киргизов, я принялась гладить, чтобы разогреть напряженные мышцы. Пока болевой синдром не снят, особо стараться нельзя. Но разогретые мышцы куда охотнее расслабляются, а значит, и нерв скорее отпустит.
Почувствовав под руками расслабляющиеся и становящиеся мягкими мышцы, услышала и ровное дыхание.
  
— Заснул! – радостно прошептал Фирс. - Как есть заснул! Две ночи уже мучается, - в глазах мужика сверкнули слезы.
— Больше не скрывай, Фирс. Ты сам не знаешь, по каким мышцам гладить, - я поучительно зыркнула на него, и он выдохнул.
— Чего это такое, эти мышицы? – переспросил он.
— Корову колол? Ну вот. Там мясо видел, собранное в мешочек?
— Видал! И сухожилия знаю.
— Вот это мясо и есть мышцы. И между ними где-то зажало нервы, - как ребенку, не вдаваясь в серьезное объяснение, поведала я.
— Не понять мне там ничего, ведь не лекарь я. А ты где такому научилась? – Фирс неуверенно посмотрел на меня, будто начиная в чем-то подозревать.
— С барыней мы как-то ездили в Троицк, - решив идти ва-банк, начала я и тут же замолчала.
— А! На ярмарку! – сам подсказал Фирс.
— На нее! И там был лекарь этот…
— Верно, там много всяких. Барыня особливо те ряды хивцев да бухарцев любила, - Фирс присел на край табурета, и я заметила в его голосе тоску по барыне. Глаза будто заволокло туманом и вот-вот должны были заблестеть от слез. Я отвернулась, продолжая гладить поясницу.
— Вот там и научили. А я пробовала на барыне. Руку набила и теперь чую руками, где мять, где давить, а где не сметь даже гладить!
— Так вот отчего она до смерти прямая и проходила. Кабы не этот указ, кабы не сбор этот, - Фирс закачал головой, как это делала Глаша перед тем, как начать свои причитания.
— Знаешь чего, Фирс? А ведь так вот скрутить в бараний рог может и от сильного переживания! Может, случилось чего? Новость какая барину пришла? – закинула я удочку. Фирс задумался, и я заметила, как брови его поднялись.
— Письмо от молодого барина пришло как есть, Надежда! Читал, ругался там в комнате, а потом встал с трудом, - ответил охотно Фирс, чувствуя, что помогает барину сейчас хоть и не руками, а вот вспомнил, о чем просят!
— Вот видишь! А в прошлый раз чего приключилось накануне? – пока «язык» был горячим, надо было выведать все, что хотела. Да и мои рассказы про массаж Фирс обязательно передаст барину, да еще и отсебятины для красоты добавит. Вот и не придется мне, может, больше приступом брать скрючившегося барина.
— Да кто его упомнит чичас, Надежда? – Фирс явно был расстроен.
В комнату постучали, и в приоткрытой двери появилась голова Глаши.
— Отвар готов. Нюрка заварила цельный чайник! – отрапортовала «подруга дней моих суровых».
— Перелей через ситечко и принеси сюда с кружкой, - я накрыла храпящего уже барина и позвала Фирса выйти со мной.
— Спи тут, в доме. Да хоть лавку у спальни поставь. Как проснется, напои отваром. И завтра в постели, прежде чем кормить, последи, чтобы кружку выпил. Не давай еще вставать. Пусть пару дней отлежится. И это… письмо где от барина молодого? – я боялась, но решила уточнить, насколько можно наглеть.
— Это не дело, Надежда, нельзя нам у барина в секретере шарить. А просить его и не стану! Не по рангу такое спрашивать. Не нашего с тобой ума дело! – твердо поставил точку Фирс и, накинув тулуп, вышел из дома.
— Опять, наверное, расстроился барин, Надь. Не приехал сын ни на похороны к матери, ни на девятый, ни на сороковой день. Говорят, он во Франциях. А ишшо говорят, мол, учебу в Петерхбурге бросил. Барин как узнал, так и закручинился, - выпалила девка, пялясь на меня.
— А чего ты раньше не сказала? – прошипела я сквозь зубы. - Нам барина надо беречь и лелеять. Иначе достанемся этому моту. Все по миру пойдем, Глаша. Теперича, как чего нового услышишь, говори сразу.
Слухи слухами, а мне хотелось точнее знать, как у нас обстоят дела. И письмо в этой ситуации сильно помогло бы мне. Но торопиться здесь нельзя, потому что в случае неудачи меня из спасительницы быстро переведут в совсем неприятный статус.
  
Глава 14
 
Неделями массажа я спасала своего покровителя. С перерывами на пару недель, чтобы понять: работает ли мой метод, прежде поставивший на ноги многих. В случае с Осипом Германовичем его ущемление начинало обостряться в результате переживаний.
Спустя, наверное, месяц у меня получилось добраться до секретера. Но там я нашла только документы. Ни одного письма не увидела. А еще спустя месяц и вовсе забыла о нем.
После Рождества жизнь потекла совсем тихо: я научилась вышивать, вспомнила уроки труда, где наша довольно рукастая Мария Павловна пыталась вбить в нас азы женского рукоделия. Но я тогда не особо загоралась хоть чем-то. А здесь мне просто нечем было заняться, если только Нюра не пригласит в кухню. Да и она вечерами вязала носки, вела починку летнего.
Так мы и просиживали вечера в гостиной у камина, когда барин уходил спать. Глаша и Нюра рассказывали новости из города, из окружающих его деревень, а Фирс, приносящий дрова, задерживался на наших посиделках все чаще и чаще.
Я даже начала чувствовать себя своей среди этих людей, начала понимать, о чем и о ком они говорят. Под громкое тиканье часов прошел январь.
— Говорят, дорогу от Троицка перемело. А до нас вьюги ишо не дошли, - Фирс рассказывал барину новости, пока тот обедал.
— Никуда без них, Фирс. Коли в феврале нас не тронет, то март сугробов надарит. Знаешь ведь, что в марте бродячую собаку может занести. У меня другие переживания, - хозяин глубоко вздохнул и скривил губы.
Я поражалась тому, что Осип Германович вел себя с Фирсом как ровня. В этом доме он родился, вырос, знал все премудрости и особенности края. Домна же, городская до мозга костей, до последнего не смирилась с жизнью на чуть ли не окраине государства, как она говаривала. И не простила этого супружества Остапу.
Сейчас в доме царил мир. И как бы это не было цинично, я радовалась, что ее не стало. Здоровая атмосфера позволяла барину говорить с нами громко, разъяснять непонятное, да и вести себя не как барин вовсе.
Мы не наглели. Не был барин слабым, не был злым. Оттого все его уважали и сами торопились сделать все по делу, да так, чтобы он заметил и непременно похвалил.
— В феврале объявят об отмене крепостного права, - выпалил он громко и замер, глядя на нас с Фирсом. Я в этот момент ставила на стол самовар, а Фирс готовился его раздувать.
— Чего? – переспросил Фирс.
— Перестанете вы быть крепостными, Фирс, - взгляд у барина был таким, будто он сообщал любимой собаке, что спасти ее не может.
— Да куда мы от вас денемси? У нас жись уложена иначе, чем у тех, кто на земле, - хмыкнув, сказал Фирс.
Я помнила, что по-новому стилю это произойдет в марте, а до смены стиля еще было время. Организатор этой самой смены стиля Володя Ульянов родится еще только через девять лет.
В воздухе еще не было революционной ноты, даже намека не было. И от этого мне было спокойно. Лет тридцать-сорок можно жить себе и не задумываться о будущем.
— Да и те, что на земле… - барин опустил глаза. Я чувствовала, что он хочет поговорить, но понимает: обсуждать с нами любую тему будет равнозначно, как со стеной.
— Да ясно ведь, что не просто так ее раздадут. Землю-то, - вставила я и заметила, как барин поднял на меня глаза.
— Ясно? – переспросил барин.
— Конечно. Она ж барская земля-то, - я старалась, как могла, передать свои мысли чуть ли не детским языком. Но мне хотелось, чтобы Осип увидел во мне собеседницу.
  
— Так, Надежда, именно. А люди что на это скажут? – он вытаскивал из меня не информацию, он считал, что заставляет меня напрягать мозг, и, как терпеливый учитель, не говорит ответ, а помогает намеками.
— Кто-то недоволен останется, а кто-то, у кого забот полон рот, примется работать, чтобы выкупить. Да ведь цена земли-т… у-уххх, - я закатила глаза, как это делала Глаша.