Разрушенная для дракона
Кристина Юраш
Разрушенная для дракона
Пролог
– Жирная свинья! Ты сколько успела сожрать, пока я отвернулся?! Ты себя в зеркале видела?! Вся жиром заплыла! А потом удивляешься, почему у меня на тебя член не стоит! Клади руку на стол. Клади-клади… Клади-и-и… Не бойся!
Магия прижала мою дрожащую от ожидания наказания руку к столу.
Плоть мгновенно стала чужой. Я ощутила, как пальцы прирастают к дубовой столешнице, как кровь в них замирает, как мышцы предают меня, отказываясь даже дрожать.
Это тело больше не моё. Оно – его позор. Его разочарование. Его неудавшийся портрет его первой жены, Вайлиры.
Я закрыла глаза и прошептала про себя, зная, что сейчас последует, и содрогаясь от ужаса: «Это не моя рука. Это не моя боль. Это не я».
Пустая мантра. Но в ней – последняя ниточка, за которую цепляется разум, чтобы не распасться.
Острый каблук моей туфли со стальной набойкой попал не по столешнице, а с размаху по моему пальцу.
– А-а-а! – закричала я, закрывая себе рот рукой.
Ослепительная вспышка тошнотворной боли разорвала мое сознание. Перед глазами все потемнело.
Рука оставалась прижатой к столу, как жертва, уже подготовленная к жертвоприношению.
– Мало! – с раздражением произнес муж, продолжая бить по столу и моей руке каблуком туфельки.
Белый атлас, серебряная стальная набойка, изящный изгиб – всё, что осталось от женщины, умершей с талией в шестьдесят четыре сантиметра и дыханием, похожим на шелест крыльев.
– Ай! – взвыла я, когда каблук раздробил мой палец.
Перед глазами всё потемнело, как будто душа попыталась сбежать, но боль удержала её за волосы в дрожащем и стонущем от боли теле.
– Не надо, – умоляющим голосом прошептала я, чувствуя, как от ужаса и боли у меня заплетается язык. – Хватит… Пожалуйста… Я всё поняла… Я больше не буду так…
Я осела на ковёр, зажимая рукой рот и давясь криками, рыданиями, понимая, что магия держит мою дрожащую руку на столе, как жертву перед палачом.
– Нет, Талисса. Ты ничего не поняла. В прошлый раз ты говорила то же самое, и что я вижу сегодня? – послышался разочарованный голос мужа и удары по столу.
А!
Вспышки боли разрезали сознание.
– Твоя талия должна быть шестьдесят четыре сантиметра! А у тебя – шестьдесят девять!
Он говорил это так, словно это катастрофа.
Я давилась криком, прикрывая рот, беззвучно рыдала, заикалась от боли в дрожащую ладонь.
Пытка закончилась.
Он устал.
Магия отпустила меня, отдавая мне мою раздробленную руку.
Я стащила руку со стола, как кусок мяса с разделочной доски. Она и напоминала кусок мяса.
Пальцы были раздроблены. Теперь они ещё распухали от боли. Кожа – в синяках и царапинах. Кровь стекала по запястью, капала на ковёр – тёмная, почти чёрная в свете ламп.
– А теперь вытирай кровь! Обувайся и надевай перчатку! Гости ждут! Мы не должны надолго бросать гостей. Это неприлично.
Муж бросил на пол платок и туфельку.
Меня трясло. Я пыталась встать, но ноги не держали. Здоровой рукой я осторожно промокнула кровь, боясь даже дышать на раны. Каждое прикосновение платка – как заново сломанная кость.
Я сглатывала, морщилась от боли, осторожно пытаясь промокнуть кровь дрожащей рукой. Мне даже притрагиваться было больно. Я дрожала и судорожно хватала воздух ртом, жмурилась, невольно дёргая плечами, когда касалась платком искалеченной руки.
– Ты вся от жира заплыла! А я-то думаю, почему сегодня горничная говорила, что платье на тебе едва застегнулось! – давясь от ярости произнёс муж, расхаживая по кабинету. – Горничная тебя сегодня измеряла! Шестьдесят девять! Давай, жри! Жри ещё! Нажирайся! Давай, чтобы семьдесят было!
Я смогла встать на дрожащие ноги и сунуть ногу в туфлю. Которая была мне мала на один размер. Это даже не моя туфелька. Это её… И мне приходилось подгибать пальцы, чтобы поместиться в неё.
Я постоянно натирала ногу, едва заметно прихрамывала, но уже научилась не подавать виду.
Опираясь на стол здоровой рукой, я повернулась в сторону мужа.
– Ты готова? – резко бросил он. – Гости ждут! Улыбайся, любовь моя. Спина ровно, улыбка на лице! От тебя большего не требуется!
Глава 1
– Минутку, – простонала я, пытаясь отойти от боли.
– Минутку ей! – передразнил муж, скрестив руки на груди. – Я тебя что ли жрать заставлял? Сама виновата. Нечего ныть!
Он с обожанием смотрел на портрет красавицы в белоснежном платье среди нежных цветов. Ее хрупкая, болезненная красота напоминала красоту феи.
– Вот это – женщина, – прошептал Сирил Уитмор, благоговейно касаясь рамы. Голос его стал мягким, почти молитвенным. – Она была совершенством.
А потом повернулся ко мне – и в его глазах уже не было человека. Только разочарование.
– А ты – жирная тварь.
Я с ненавистью смотрела на портрет его первой покойной жены Вайлиры с равнодушно-отрешенным взглядом сказочной феи. Здоровье ее было неважным. Именно поэтому она прожила всего год в законном браке. А потом за ней навсегда закрылась дверь фамильного склепа.
Я уже не кричала. Крик – это протест. А я давно перестала верить, что протест имеет смысл. Мой крик умер где-то между первым «ты толстеешь» и сотым «посмотри на неё».
Вайлира…
Она смотрит с портрета, как ангел, который двадцать шестого октября семь лет назад забыл, что такое голод. Её талия навсегда осталась шестьдесят четыре сантиметра. Её кости – изящнее фарфора. Но она мертва. А я… Я дышу. Я ем. И это – мое самое страшное преступление.
– Ты сегодня уже завтракала! С тебя хватит! – выплюнул муж.
Я вспомнила дольку огурца и вареный капустный листик с крошечным кусочком мяса, который поместился бы на чайную ложку. Вечный голод мучил меня, а я не могла думать ни о чем, кроме еды. «Нет, мэм! Хозяин запретил вас кормить! Простите, мэм, но я не хочу лишиться работы! У меня семья! Дети!» – слышала я вздох кухарки.
– Ты ведь больше так не будешь? – послышался голос Сирила. Он подошел ко мне.
Я смотрела на свое отражение в зеркале и видела призрака в платье Вайлиры.
Причёска – её. Бледность – её. Даже угол изгиба губ – подстроен под её портрет. Но глаза… Глаза – мои. И в них – не покорность.
Там пламя. Тихое. Глубокое. Невидимое для него.
Потому что он смотрит только на поверхность.
А под ней я коплю.
Каждую каплю боли.
Каждое «посмотри на неё».
Каждый голодный день.
Каждую ночь, когда он шепчет её имя в подушку, как молитву.
– Пообещай, – произнес Сирил, глядя мне в глаза и гладя меня по голове. – Что это больше не повторится. Не расстраивай меня, Талли. Ты же знаешь, как я расстраиваюсь, когда ты поправляешься! Ты должна быть идеальной. Понимаешь?
Я смотрела на него, стиснув зубы. Каждый день меня стирали, чтобы нарисовать новую Вайлиру.
– И как только ты станешь идеальной, у нас все будет хорошо. Ты не представляешь, как мы будем счастливы, – улыбнулся Сирил, целуя меня в лоб.
Отпечаток его губ, оставшийся у меня на лбу, напоминал ожог.
– Вот увидишь… Обещаешь, что больше так не станешь делать? – произнес он спокойным и заботливым голосом, расправляя мое платье.
– Обещаю, – едва слышно выдохнула я, глядя на свое платье. Точно такое же, как на портрете Вайлиры.
А вместе с этим выдохом из меня вырвались усталость, боль и отчаяние.
Будь я в нашем мире – я бы ушла. Вызвала полицию. Сбежала бы, в конце концов. Но здесь… Здесь идти некуда. И на работу меня не возьмут. Но я не там, где меня защищает закон. Здесь закону плевать на меня. Мой муж и есть мой закон.
Я – не Таллиса. Я всего лишь чужая душа в теле его супруги. Душа из другого мира. Однажды я очнулась в теле незнакомой женщины, в роскошном платье, в совершенно незнакомой обстановке.
Последним воспоминанием того мира был паспортный стол, телефон в руках, серебристая иномарка, водитель Виталик. «Там дорогу ремонтируют. Мы поедем в объезд!» Он только что шутил, ругал дороги, рассказывал о том, что его дочь в этом году пошла в школу – дорого! А потом лес, проселочная дорога, поворот, заблокированные двери, вырванный из моих рук телефон, брошенный на задние сидение и рука, которая лезет мне под юбку.