Измена под бой курантов (СИ)

  
Глава 46
 
Мы сидим за столом втроём, и вообще не весело. Будто поминки по ком-то справляем. Ланка лежит на диване лицом в спинку, показывая, что она бастует, а я жую колбасу, почти не ощущая ни вкуса, ни запаха. Ту самую, что оставила мне отметину на левом указательном пальце.
Татьяна не в своей тарелке, и мне становится жаль бежную женщину, попавшую под раздачу.
  
— Пап, — говорю нарочито весело. — Открывай вино!
Сама беру пульт от телевизора, щёлкая каналами, и нахожу «Чародеев». Старо, как мир, но готова пересматривать.
— Ланка, хочешь посмотреть сказку? — окликаю её, но она не поворачивается. Ревела, когда Эдик ушёл, а потом демонстративно улеглась на диване. Пожимаю плечами, принимая от отца бокал. — За встречу, — говорю тост, и стекло звенит. Тут же за пару глотков выпиваю содержимое. Мне можно, у меня рецепт на снятие напряжения. Бросаю взгляд на время, прикидывая, что состав не изменится. Прошёл час. Или Эдик с Радом поубивали друг друга, или вообще забыли обо мне.
После второго бокала тянусь за телефоном. Оказывается, там ждёт сообщение от Назарова.
«Если он вернётся — дай знать».
«Ты где?» — интересуюсь тут же, выходя из комнаты.
«Поехал домой».
Разочарована? Чёрт, да я зла на него. Что он вообще делает?
«Наверное, там более важные дела», — пишу на это. Алкоголь уже ударил в голову, но хочется ещё. И сейчас могу высказать всем, что думаю.
«Мы просто договорились», — идёт пояснение.
Ну и катитесь со своими договорами!
Ничего не отвечаю, возвращаясь в комнату. Снова всплывают какие-то сообщения, но читать не собираюсь. Я зла на Эда, на Рада, на себя. На дурацкое стечение обстоятельств, на то, что Кораблёв продолжает портить мою жизнь.
Начинается песня «Три белых коня», всегда её любила, хоть что-то позитивное сегодня.
Наклоняюсь к Ланке, надеясь помириться, но понимаю: она уснула. У неё бывает такое. Однажды она забралась под кровать, потому что не хотела спать, и там плакала, пока силы не кончились, а потом вырубилась. Надо бы взять себе на заметку, может, у меня тоже выйдет? Только после моих слёз обычно бессонница, куча мыслей и размышление о вариантах развития событий.
Аккуратно беру её на руки.
— Давай, — отец намерен встать из-за стола, чтобы помочь.
— Сиди, сейчас вернусь, — обещаю, а на телефон звонит неизвестный абонент. И, если раньше это были мошенники или реклама, то теперь Эдик и его очередной номер. Такой же проходимец.
В комнате отца укладываю дочку на кровать и закрываю шторы. Бросаю взгляд на пустую нишу, где стояло фото. Отец сразу заметил и спросил, пришлось признаться. Обещала, как только откроется реставрация, отнесу им. Ну а что он мог сказать? Кивнул, на этом всё. Порой вот такое поведение хуже, чем когда тебе делают выговор. По себе знаю. Пусть кричат, потом легче, чем вот это безмолвное порицание, от которого потом себя ешь поедом.
Темнеет рано. Если Ланка легла спать с концами, пусть. Днём я не смогла её уложить, она кричала, что категорияески отказывается, и её получасовое лежание не привело ни к чему. Пришлось вытаскивать из постели, и довольный ребёнок принялся прыгать по комнате, предвкушая праздник. Праздник, которому не суждено было случиться.
Легла рядом, и пусть мнётся платье, всё равно уже ни к чему. Могу вернуться в соседнюю комнату, но немного кружится голова, опьянённая алкоголем. Хочется быть счастливой, чувствовать, что нужна хоть кому-то. Но лежу рядом с дочкой, которая сегодня смотрела на меня так, что нутро проняло. Маленьким волчонком, у которого отнимают нечто ценное.
Не быть одной! Отец единственный, кто сейчас мне друг. Поднимаюсь, славливая вертолёты, и несмешно бреду из спальни. Тихий разговор заставляет остановиться. У них свидание, а я стану только помехой. Забрать хотя бы телефон, но это развеит ту лёгкость, с которой они общаются. Слышу, как смеётся Татьяна, а за ней отцовский голос. И улыбка выходит кривая. Вроде бы радуюсь, а у самой на душе кошки скребут.
И зачем телефон? Кому стану писать, кого читать?
Возвращаюсь обратно, снова укладываясь на кровать. Просто полежу пару минут. Слышу, как входит отец, останавливаясь в дверном проёме. Не зовёт, а я делаю вид, что уснула. Подходит к шкафу, слышу, как скрипит дверца. Это тоже что-то знакомое, сколько её не смазывали, любит подавать голос, но именно такие вещи порой успокаивают. То, что неизменно, незыблимо, берущее истоки из детства.
Тело ощущает тяжесть пледа, а кожа мягкость ворса. Папа заботится обо мне даже теперь, когда я большая. Нежность разливается в груди, сдерживаюсь, чтобы не разреветься при нём. И, когда дверь закрывается, позволяю себе выплакать всё, что так терзает.
Я оплакиваю свою неудавшуюся семейную жизнь, несбыточные мечты, всё то, через что придётся пройти с Ланкой, чтобы она смогла принять наш развод. Уже сейчас понятно, что просто не будет. Она любит отца, и потому нелегко объяснить, что это необходимо. Завтра же найду детсткого психолога, но тут же вспоминаю, что, во-первых, Рождество, а, во-вторых, это дорогое удовольствие.
Одни слёзы заменяют другие, и теперь я реву, вспоминая мать. Она любила Рождество. Помню, как стояли ночью в храме: мать и мы с Викой. Отец просто отвозил нас и ждал в машине.
Как же мне не хватает её мудрого слова, лёгкого касания, когда она убирала непослушные пряди с моего лица, взгляда, который я искала всегда, выходя на сцену, поддержки. Во всём, что бы я ни делала, она всегда была на моей стороне. Даже если я делала что-то неправильно.
«Мама, я так тебя люблю».
— Мама, — слово вырывается у Ланки, и меня накрывает с новой силой. Надеюсь, я буду рядом с моей девочкой, когда она будет во мне нуждаться. Я доживу до 80, нет, до 100 лишь бы смягчить все удары, которые ожидают её в жизни. Обнимаю, утыкаясь носом в шелковистые волосы, впитывая их аромат, и устало выдыхаю. Она любит шампунь с запахом тропических фруктов, заставляет покупать меня именно этот, потому что он не щиплет глаза и вкучно пахнет. Эд на это говорил: «Иди сюда, я тебя съем». Пытался догнать, а Ланка верещала, убегая от него.
Каждому из нас придётся прожить свою боль. И мне, и Ланке. Главное: мы есть друг у друга.
Вспоминаю про тушь. Чёрт, испачкала отцу подушку. Трогаю лицо. Конечно же потекла. Надо умыться. Осторожно поднимаюсь с кровати, приоткрывая дверь, и делаю несколько шагов в сторону ванной. Хочется пробраться незаметно, но они всё равно услышат воду.
— Я бы сказала, — слышу женский голос и замираю. Сдвигаю брови на переносице, пытаюсь прикинуть, о чём разговор. Подслушивать некрасиво, но не покидает чувство, что высовываться не стоит, по крайней мере сейчас. — Человек вправе знать правду, — продолжает, а я напрягаю слух.
— А, если она не принесёт счастья? — спрашивает отец? — Если эта правда станет якорем, который утащит на дно?
— Я не знаю, о чём вы говорите, Павел Борисович, — ласково отвечает гостья. — Я лишь говорю о том, что я бы не хотела прожить всю жизнь во лжи.
Удар, ещё удар, кажется сердце подступило к горло и рвётся наружу. Слышу наплывы собственной крови в ушах. Уверена, речь обо мне. Голова кружится, и не могу сказать: от выпитого или от услышанного.
— Знаю случай, когда муж хранил от жены секрет. Он был врачом и принимал роды у супруги, а в соседней палате была другая роженица. Знаете что он сделал? Подменил своего умершего ребёнка чужим, потому что мёртвый младенец убил бы его жену. А у другой роженицы были своих двое. Вот он решил, что она справится.
  
И носил тяжкий грех в душе, так и не успел попросить прощения ни у жены, ни у законной матери. Так что облегчите душу, если она того просит. Скажите той женщине правду, какой бы она ни была.
Подступающая тошнота предательски заставляет показать себя. Делаю шаг, прижимая руку к лицу, и вижу испуганного отца.
— Яна, — глаза смотрят обречённо. — Тебе плохо?
Киваю, направляясь в ванную, и там меня выворачивает страхом, паникой и безысходностью. Теперь сомнений нет. Речь шла обо мне.