Когда молчат гетеры

– Других гостей сегодня не будет, – сказал Кривошеин, помогая ей снять пальто. – Я решил, что нам нужно получше узнать друг друга.
Что-то в его голосе заставило Алину насторожиться, но она отогнала сомнения. Он провёл девушку в гостиную, усадил в глубокое кожаное кресло, включил проигрыватель – зазвучал Чайковский, «Лебединое озеро».
– Выпей, – он протянул ей хрустальный бокал с коньяком. – Это поможет тебе расслабиться.
  
Алина сделала глоток и закашлялась – она никогда раньше не пила ничего крепче вина. Кривошеин рассмеялся и сел рядом с ней на подлокотник кресла. Рука легла на её плечо, потом скользнула ниже.
– Ты очень красивая, – прошептал он, наклоняясь к самому её уху. – Такая молодая, такая… нетронутая.
Его рука проникла под платье, и Алина вскочила, расплескав коньяк.
– Товарищ Кривошеин, что вы делаете? – на этих словах её голос дрожал.
– Не будь наивной, девочка, – усмехнулся он. – Ты же понимаешь, что просто так в балете никто никому не помогает.
Он шагнул к ней и попытался обнять. Алина отшатнулась, но Кривошеин схватил её за запястье, притянул к себе. Его губы впились в её, язык пытался проникнуть глубже. Девушка изо всех сил отталкивала его, но он был сильнее.
– Не сопротивляйся, – прохрипел он, опрокидывая её на диван.
Его руки шарили по её телу, задирая платье, сдавливая грудь. Алина извивалась, пытаясь вырваться, и в какой-то момент ей удалось высвободить руку и оттолкнуть мужчину с такой силой, что тот потерял равновесие и отступил.
Кривошеин замер. Его лицо изменилось – из-под маски обаятельного покровителя проступила холодная ярость.
– Ты пожалеешь об этом, – сказал он тихо.
Отошёл к секретеру, выдвинул ящик и достал бумагу с печатями.
– Знаешь, что это? Приказ об отчислении из балетной школы. Здесь нет имени, но его легко вписать. Твоё, например.
Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Отчисление означало конец всему – мечтам, будущему, годам изнуряющих тренировок. Она вдруг вспомнила мать, её глаза, полные надежды, когда дочь приняли в школу.
– Ты не просто вылетишь из школы, – продолжал Кривошеин, наблюдая за ней с холодным удовлетворением. – Я позабочусь, чтобы тебя исключили из комсомола за аморальное поведение. С такой характеристикой тебя никуда не возьмут. Будешь работать на фабрике или в колхозе.
Алина осознала весь ужас своего положения. Слёзы навернулись на глаза, но она сдержала их.
– Зачем вам это? – прошептала девушка. – Я ничего вам не сделала.
– Ты красивая, талантливая, – пожал плечами мужчина. – Тебе суждено стать звездой. Но ничто не даётся даром, особенно в нашем мире. Считай это вступительным взносом.
Алина опустилась на край дивана, чувствуя, как внутри всё леденеет. В голове крутилась одна мысль: «Что скажет мама?» Мать, которая всю жизнь жертвовала собой ради дочери, верила в её будущее, гордилась успехами…
– Я… я не могу, – выдавила она. – Пожалуйста, не надо.
Кривошеин смял приказ и бросил его в корзину для бумаг.
– Как хочешь. Завтра ты уже не будешь ученицей.
Он направился к двери, и Алина вдруг поняла, что теряет всё – не только собственное будущее, но и веру матери в неё. Соскользнула с дивана на колени.
– Подождите, – сказала сквозь слёзы. – Пожалуйста. Я… я сделаю, что вы хотите.
Мужчина медленно повернулся. На его лице появилась улыбка.
– Разденься, – приказал он. – Полностью.
Дрожащими руками Алина начала расстёгивать пуговицы на тёмно-синем платье. Простой советский фасон – отложной воротничок, узкая талия, юбка чуть ниже колен. Платье соскользнуло к её ногам. Под ним – простая хлопчатобумажная комбинация с кружевной оторочкой, выцветшая от частых стирок.
– Продолжай, – голос Кривошеина стал тихим, хищным.
Алина сняла комбинацию через голову. Теперь на ней остались только трикотажные панталоны и лифчик из грубого хлопка – стандартное бельё советской девушки, которое выдавали по карточкам в универмаге.
– Всё, – сказал он.
Лифчик расстегнулся с трудом – замочек был старый, разболтанный. Обнажённая грудь с маленькими розовыми сосками съёжилась от холода и страха. Последними Алина сняла панталоны – белые, с резинкой на поясе и на бёдрах. Она стояла перед ним обнажённая, прикрывая грудь и низ живота руками, беззащитная и униженная.
– Руки опусти, – скомандовал мужчина. – И посмотри на меня.
Алина подняла глаза. Его взгляд жадно скользил по её телу, задерживаясь на груди, животе, треугольнике тёмных волос между ног.
– Ляг на кровать, – сказал Кривошеин, указывая на дверь спальни.
Комната за дверью оказалась меньше гостиной, почти всё пространство занимала широкая кровать с тёмно-бордовым покрывалом. Алина легла, чувствуя, как холодный шёлк касается спины. Её тело напряглось, мышцы живота сжались в ожидании прикосновения.
Мужчина раздевался методично, аккуратно вешая одежду на спинку стула. Его тело оказалось неожиданно дряблым для человека средних лет – обвисший живот, бледная кожа с красными пятнами. Только глаза оставались молодыми – горящими, жадными.
Он лёг рядом, и Алина почувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом пота и возбуждения. Его руки скользили по её телу, ощупывая, сжимая, проникая в места, которых никто никогда не касался.
– Ты девственница, – это был не вопрос, а констатация.
Алина молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не всхлипывала – база балетной дисциплины научила её контролировать тело даже в моменты сильнейшей боли.
Кривошеин раздвинул её ноги коленом и навис сверху. Его тело прижалось к ней, горячее и требовательное. Попытался сблизиться, но она была скована страхом, каждая мышца напряжена.
– Расслабься, – прошипел он, проталкиваясь силой.
Боль пронзила Алину. Она закусила губу, чтобы не закричать. Мужчина двигался всё быстрее, его дыхание становилось хриплым, лицо исказилось в гримасе наслаждения.
– Вот так, девочка моя, – шептал он. – Видишь, ничего страшного. Это только начало твоей карьеры.
Алина закрыла глаза. Она пыталась отделиться от происходящего, уйти в себя, как учила Анна Павловна во время особенно болезненных растяжек: «Боль – это только сигнал. Ты можешь его игнорировать».
Но игнорировать не получалось. Каждое движение Кривошеина отдавалось новой волной боли и унижения. Она чувствовала, как его пот капает ей на лицо, как руки сжимают её грудь до синяков, как дыхание становится всё более прерывистым.
Наконец он вздрогнул всем телом и с хриплым стоном упал на неё, придавив своим весом. Несколько секунд лежал неподвижно, потом скатился в сторону.
– Неплохо для первого раза, – сказал мужчина, закуривая папиросу. – Привыкнешь.
Алина лежала, глядя в потолок. Между ног горело и саднило, на внутренней стороне бёдер подсыхали кровь и сперма. Она чувствовала себя опустошённой, грязной, раздавленной. Но ещё – странное облегчение. Теперь знала правду о мире, в котором собиралась строить карьеру.
Кривошеин уснул, похрапывая. Алина осторожно встала, прошла в ванную комнату. Горячая вода показалась благословением – она долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя случившееся. Но знала, что некоторые следы не смываются никакой водой.
Утром Кривошеин разбудил её, самодовольно улыбаясь.
– Ты хорошая девочка, Алина, – сказал он, поглаживая её по щеке. – Из тебя выйдет толк. У тебя большое будущее.
Алина молча смотрела на него.
– Видишь ли, – продолжал мужчина, – наши государственные деятели работают на износ. Им нужен отдых, расслабление. Кто-то любит шахматы, кто-то – рыбалку, а кто-то – красивых девушек. Я помогаю им получить то, что они хотят. А взамен… – он сделал паузу, – взамен они помогают нашему искусству. И тебе лично.
  
Он провёл пальцем по её губам.
– Ты ведь понимаешь, что это наш с тобой секрет? Если ты хочешь танцевать на сцене Большого театра, если хочешь, чтобы твоя мать гордилась тобой… ты будешь помогать нашим товарищам отдыхать. Это твой вклад в развитие советской культуры.