Когда молчат гетеры

Стёкла начинали покрываться изнутри тонким узором инея – дыхание Хрущёва и водителя, невидимого за перегородкой, медленно превращалось в хрупкую белую паутину. Генсек бездумно провёл пальцем по стеклу, оставляя прозрачную полосу, сквозь которую проникал болезненный январский свет. Москва за окном казалась ненастоящей – люди двигались короткими перебежками, прячась от мороза, дым из труб стоял вертикально.
  
Первый секретарь ЦК КПСС – должность всё ещё непривычная, титул, который никак не хотел прирасти к его имени – отвернулся от окна и посмотрел на свои руки. Руки крестьянина, как любили шептаться за спиной коллеги из Президиума. Грубые, с толстыми пальцами, с ногтями, которые, несмотря на маникюр кремлёвского парикмахера, всё равно выглядели так, словно только что выбрались из шахты. Эти руки никогда не подводили его. В отличие от людей.
Хрущёв поймал себя на том, что барабанит пальцами по подлокотнику – нервная привычка, от которой давно стоило избавиться. Остановил руку усилием воли и позволил мыслям вернуться к основной теме. Маленков и его фракция становились слишком самоуверенными. После смерти Сталина прошло почти два года, но Маленков продолжал удерживать значительную власть как Председатель Совета Министров, опираясь на своих людей в правительстве и силовых структурах. Особенно беспокоило влияние Маленкова на некоторых военных и часть госбезопасности, неофициально сохранившуюся от бериевской эпохи.
Дело было даже не в личной неприязни – хотя теперь Хрущёв и смотрел на Георгия с холодной расчётливостью, он помнил вечера за шахматами в Кунцево, когда они шутили над сталинскими причудами, понимая друг друга с полуслова. Помнил, как Маленков поддержал его после смерти сына Леонида. Но дружба – роскошь для тех, кто не держит страну в своих руках. Государство не могло больше функционировать в режиме двоевластия. Кто-то должен был уйти. И этим кем-то не собирался становиться Никита Сергеевич.
Он усмехнулся своим мыслям. Его недооценивали – всегда. Сначала из-за происхождения, потом из-за недостатка образования, потом из-за манеры говорить – нарочито простой, часто грубоватой. Образ деревенского простака, которого за глаза презрительно называли «мужиком в пиджаке», стал лучшей защитой. За этой маской легко было скрыть острый ум и беспощадную волю к власти, отточенную годами выживания в сталинской мясорубке.
А ещё за маской можно было спрятать такие операции, как та, что разворачивалась сейчас. Операции, о которых знали только трое: он сам, председатель КГБ Серов и один исполнитель, чьё имя никогда не произносилось вслух.
Лимузин неспешно огибал Кремлёвские стены. Красные башни на фоне белого неба и снега казались нарисованными старательной, но детской рукой – слишком чёткие контуры, слишком яркие цвета. Хрущёв смотрел на стены, за которыми протекала вся его нынешняя жизнь, и думал о том, что этот детский рисунок – самая страшная и крепкая тюрьма на свете. Тюрьма, которая удерживает своих узников не решётками, а страхом потерять власть – единственную настоящую валюту в их мире.
Водитель – бессловесная тень за непроницаемым стеклом – плавно снизил скорость, приближаясь к перекрёстку, где Моховая встречается с улицей Калинина. Хрущёв отметил это снижение скорости как опытный часовщик отмечает движение сложного механизма – без особого интереса, просто фиксируя в уме очередной шаг. Точно по графику.
Лимузин остановился так, что правая задняя дверь оказалась точно у края тротуара. Хрущёв не шевелился, не выказывая нетерпения. На другой стороне улицы старушка в тяжёлом пальто и платке, повязанном по-деревенски, пыталась перейти дорогу, с опаской глядя на чёрный правительственный автомобиль. Милиционер на углу вытянулся в струнку, глядя куда-то поверх лимузина. Ещё один обычный день в Москве, где правительственные машины вызывают у людей только одну реакцию – стать как можно незаметнее.
Дверца открылась без звука – немецкая технология, вывезенная вместе с заводским оборудованием после войны. В салон скользнул человек – быстро, почти неуловимо. Дверца закрылась с тем же бесшумным совершенством, и лимузин плавно тронулся с места.
Иван Александрович Серов сидел прямо, не касаясь спиной сиденья, как всегда подтянутый. Шинель была безукоризненна, фуражка снята и аккуратно положена на колени. Даже после быстрого перемещения с улицы в машину ни единый волос не выбился из причёски, ни один элемент одежды не сместился.
Серов не стал тратить время на приветствия – ещё одно качество, за которое Хрущёв его ценил. Быстрым, экономным движением председатель КГБ извлёк из портфеля папку из манильской бумаги – простую, без опознавательных знаков, перевязанную тесёмками. Папка легла на колени Хрущёву без единого звука.
– Интересные материалы из Валентиновки, Никита Сергеевич, – произнёс Серов ровным, лишённым интонаций голосом.
Хрущёв мгновение смотрел на папку, не касаясь её. Затем коротко кивнул – не в знак благодарности, а просто подтверждая получение информации.
– Той самой? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ. Это была часть их ритуала – вопросы, на которые оба знали ответы.
– Той самой, – подтвердил Серов. – Фотографии сделаны в ночь с третьего на четвертое января.
Хрущёв развязал тесёмки и открыл папку. Внутри лежали фотографии – несколько десятков чёрно-белых снимков, сделанных со знанием дела. Не любительские кадры, а работа профессионала, умеющего выбрать момент и ракурс для максимального эффекта.
Первым на фотографиях был Георгий Маленков – Председатель Совета Министров СССР, формально первый человек в государстве, хотя реальная власть уже перетекала к Хрущёву. На снимке Маленков полулежал на широкой кушетке, обнажённый по пояс, с бокалом в руке. Рядом – молодая женщина, почти девочка, в какой-то нелепой белой тряпке, накинутой на голое тело. Глаза девушки были полузакрыты, движения на следующих кадрах замедленные, неточные – признаки наркотического опьянения, которое Хрущёв видел достаточно часто, чтобы безошибочно опознать.
Следующая серия снимков показывала Николая Булганина – военного министра, одного из ближайших союзников Маленкова. Булганин был полностью обнажён, грузное тело с возрастными складками на животе и боках контрастировало с юным телом девушки, лежавшей под ним. Она была другой – с более округлыми формами, с волосами, собранными в высокую причёску, придававшую ей сходство с античными статуями.
Хрущёв методично перебирал фотографии, не меняя выражения лица. Маленькие внимательные глаза фиксировали каждый снимок. Ему не нужно было специально запоминать лица девушек, имена участников, даты – вся информация автоматически заносилась в память, как в идеально работающий архив.
На следующих фотографиях был запечатлён какой-то нелепый маскарад – несколько девушек в белых простынях, небрежно обёрнутых вокруг тел, с высокими причёсками, украшенными лентами. Они стояли посреди гостиной, а вокруг – группа мужчин в различной степени опьянения. Некоторые в расстёгнутых рубашках, некоторые уже без них. Здесь был и Маленков, и Булганин, и ещё несколько известных лиц – министр культуры Александров, какие-то писатели и композиторы, чьи имена Хрущёв не всегда мог вспомнить из-за их малозначимости.
Все эти люди составляли ядро того, что в узком кругу называлось «группой Маленкова» – фракция, опиравшаяся на старые связи ещё со сталинских времён, сохранившая влияние в культурной сфере и отчасти в госбезопасности. Те самые люди, которые по ночам шептали друг другу, что Хрущёв – временная фигура, деревенщина, недостойная возглавлять великую державу.
  
На нескольких снимках был запечатлён хозяин дачи – Константин Кривошеин, драматург, член редколлегий нескольких литературных журналов. Он распоряжался происходящим с видом радушного хозяина, указывал девушкам, куда встать, что делать. На одной из фотографий Кривошеин что-то шептал на ухо Маленкову, и тот улыбался – редкое выражение для его обычно бесстрастного лица.
Хрущёв дошёл до последнего снимка и медленно закрыл папку. Лицо оставалось непроницаемым – ни тени осуждения, ни намёка на торжество. Только глаза выдавали внутреннее движение – короткий, острый блеск, мелькнувший и погасший.