В поисках рая. Экспедиция «Кон-Тики»
А дома Лив, окутанная клубами дыма, стряпала обед. Таро и феи очищены, на углях лежат испеченные плоды хлебного дерева. На третье задуман сюрприз: вся в копоти и слезах, искусно орудуя двумя мокрыми палочками, Лив пекла прямо на огне чудесное печенье.
— Попробуй! — Она подала мне ореховую скорлупу, в которой лежали какие-то угольки. — Жаль только, пригорело сверху.
— Ничего, — ответил я, — зато внутри сырое…
Нет, что ни говори, Лив великолепный повар, она к любой трапезе умела приготовить лакомые блюда по рецептам каменного века.
Так прошла неделя, другая, третья. Однажды мы встали из-за обеденного стола голодные. Живот набит, как барабан, на столе лежат плоды хлебного дерева, таро и бананы, с которыми мы не справились. Не потому, что невкусно, просто больше не можем съесть. И все-таки мы ощущали голод!
Вечером к нам долго не шел сон.
— Послушай, Лив, — сказал я, — копченая лососина.
— Жаркое, — отозвалась она. — Свиная отбивная с кислой капустой.
— Н-да, — сказал я. — А как насчет рябчика с подливкой? Что?!
— Бифштекс, — спокойно ответила она.
Победа осталась за ней…
На следующую ночь мне приснился обед из трех блюд. Я еще не успел облизать последнюю тарелку, когда подала голос кукушка.
Надо что-то предпринять. Не дожидаясь завтрака, я сунул за пояс секач и зашагал вниз по склону. Щебетали птички, куковала кукушка… В долине речка мурлыкала свою вечно новую песенку. Приметив заводь, я вошел в воду и нагнулся, всматриваясь в дно. Внимание! Из-под камней рывками выползали какие-то неуклюжие черные твари. Они медленно приближались, выпучив глаза, точно загипнотизированные видом моего носа. Один царапнул мне колено своей длинной жесткой клешней. Но я стерпел, потому что одновременно второй подкрался к моей руке. Ущипнул ладонь… Рванувшись вперед так, что брызги полетели, я сжал пальцы в кулак. Куда там! Не так-то просто, оказывается, поймать рака!
Когда рябь улеглась, на пестром дне не было видно ни одного. Впрочем, они скоро появились опять — и снова я опростоволосился. Так повторилось несколько раз, пока большим ракам игра не надоела, и только мелюзга продолжала меня дразнить. Я пошел вверх по речушке, по дороге спугнул нескольких здоровенных раков, которые окружили разбитый кокосовый орех. Вдруг меня осенило: надо сделать ловушку, положить для приманки орех… Несколько попыток, и я наконец восторжествовал!
Держа в руке первого добытого мною рака, я чуть не плясал от радости. И когда солнце возвестило полдень, я пришел домой с целой охапкой завернутых в большие листья чудесных раков. То-то было ликование! Никогда не забуду наш пир — вареные раки и жареные плоды хлебного дерева. Сперва мы насладились нежным мясом. Потом долго грызли клешни и панцирь, запивая лимонным соком, и наконец-то ощутили блаженную сытость… Существенное пополнение нашего меню!
Мы придумывали все более хитрые ловушки и стали ловить на кокосовый орех не только раков, но даже каких-то рыбешек.
И жизнь в бамбуковой хижине снова казалась нам прекрасной.
Как-то раз, когда я плескался в речушке, добывая раков, из-за высоких стеблей папоротника вдруг появился островитянин. Он был настолько поглощен своим делом, что даже не заметил меня. В одной руке у него была миска из высушенной тыквы, в другой — тонкое двухметровое копье с металлическим наконечником.
Он разжевал кусочек кокосового ореха и выплюнул кашицу в речушку. Течение понесло ореховые крошки под камни. Вдруг копье молниеносно нырнуло — и тотчас вынырнуло, извлекая из воды трепещущего рака.
«Вот оно что…» — подумал я, вставая. Миска была полна раков, пронзенных острым копьем.
— Каоха! — крикнул я островитянину.
— Бонжур, мсье, — учтиво ответил он по-французски и протянул руку для приветствия, поклонившись до самой земли.
Это был местный священник. Я спросил, не его ли звать Пакеекее, и, услышав утвердительный ответ, увлек священника к своей хижине, где вручил ему письмо на полинезийском языке. Оно было написано Терииероо, таитянским вождем, который велел мне передать письмо Пекеекее, если доведется его встретить. Дело в том, что Пекеекее учился на Таити читать и писать, чтобы стать священником; там он и познакомился с вождем.
Терииероо очень вежливо просил его потеплее принять меня и Лив. Мол, мы приемные дети таитянского вождя, да к тому же еще и настоящие протестанты. И Пакеекее постарался добросовестно выполнить просьбу своего друга.
Трое суток, с утра до вечера, длилось пиршество у священника. Хозяева резали скот, ловили рыбу, собирали плоды; на кухне беспрерывно суетились женщины и дети, и сквозь ее бамбуковые стены непрестанно сочился дым. Стол был накрыт для священника, нас и звонаря; вахины и дети ели сидя на полу. Представляете себе, сколько было радости, когда оказалось, что звонарь не кто иной, как Тиоти, тот самый, у которого зуб болел!
Но праздник был только для протестантов, и местные католики толпились за изгородью, глядя, как мы уписывали свинину и курятину. В жизни не видал более унылых физиономий.
— А что, много протестантов на Фату-Хиве? — вежливо начал я застольную беседу.
Священник вытерся простыней, которая заменяла скатерть, подумал и начал считать по пальцам.
— Нет, — заговорил он наконец, — к сожалению, католиков больше. Все отец Викторин виноват: когда объезжал острова, щедро платил рисом и сахаром тем, кто переходил в его веру.
— А все-таки сколько же протестантов? — домогался я.
Священник опять посчитал.
— Один умер, — сказал он. — Выходит, остаются двое — я и звонарь.
Он смущенно улыбнулся и добавил:
— Был еще один, но он переехал на Таити.
На третий день мы просто не могли больше есть. После обеда звонарь Тиоти откуда-то достал огромную, больше локтя длиной раковину, вышел на дорогу и трижды громко протрубил в нее. Потом вернулся к столу. Долгий антракт — затем он повторил свой номер. Еще антракт, и еще один концерт на раковине. После третьего выступления священник торжественно объявил, что они со звонарем идут в церковь, ведь сегодня воскресенье.
По каким-то неведомым соображениям нас в церковь не пригласили, зато нагрузили остатками угощения, чтобы мы их унесли домой.
Рядом с дощатым домом священника стояла бамбуковая лачуга без окон, крытая пальмовыми листьями. Это и была церковь протестантов. А поодаль мы увидели католический собор: дощатые стены выкрашены белой краской, крышу из рифленого железа венчает шпиль… Н-да, пожалуй, на Фату-Хиве и впрямь почетнее быть католиком.
Мы зашагали вверх по долине, а священник и звонарь отправились в свой бамбуковый сарай.
Кроме снеди, священник одарил нас всевозможными редкостями. Меня больше всего поразил коралл причудливой формы. Когда мы плыли вдоль побережья Фату-Хивы, я не видел ни одного рифа; значит, если верить науке, кораллов здесь быть не должно. Но белый как снег коралл был найден на Фату-Хиве!
И однажды рано утром мы вместе со звонарем и его женой, очень приветливой, добродушной женщиной, отправились в дальний поход. Нас обещали провести туда, где есть кораллы, на пустынный берег с красивой белой галькой, который островитяне называли Тахаоа.
Нелегкий это был путь! По узкому бережку, по обвалившимся сверху каменным глыбам; справа бесновался океан, слева к небу вздымались грозные красноватые скалы. Здесь что ни день — камнепады, особенно после дождя.
На такой тропе не развернешься… Могучие океанские валы обрушивались на остров, и каскады воды кипели и пенились среди глыб, по которым мы шагали. Глыбы сменились узким карнизом из застывшей лавы. Стали попадаться всевозможные гроты и пещеры. Мы шли по изваянным природой мостикам, заглядывая в шахты и провалы, на дне которых плескалась вода. В одном месте что-то гудело и рокотало прямо в толще скалы у нас под ногами, а из расщелины возле тропы через одинаковые промежутки времени вырывался фонтан.
