Злые чудеса (сборник)

Интересны не сведения сами по себе, а то, что они у него есть. Объяснений два: либо Смерш ее разрабатывает, что маловероятно, даже зеленый стажер не стал бы делиться с посторонним оперативными материалами, либо он по собственной инициативе (а то и по поручению старшего, и можно догадаться кого) занялся форменным частным сыском… Нет, скорее всего, именно по собственной инициативе – Веня уже лежал в госпитале… или все же дал поручение сразу после происшествия с Бунчуком? Поди теперь узнай точно… Как бы там ни было, он должен был побывать в милиции, а то и в НКГБ (иначе откуда узнал о поведении этой Ирины во время оккупации?). В любом случае странно. Сам он во время пребывания в доме ничего не предпринял, не говорил ни с Париловым, ни с Ириной. Что же, по доброте душевной взял на себя роль моего персонального водителя, отвез и привез? Вздор совершеннейший. Такое впечатление, что ему хотелось своими глазами взглянуть на место происшествия и труп. Парилов ничего не заподозрил – мало ли какая надобность могла возникнуть у Смерша, не обязанного в данном случае давать объяснения военной прокуратуре, а у Парилова нет оснований объяснений просить, не то что требовать…
Больше я не задал ни одного вопроса. Хотел бы кое о чем спросить, но язык не поворачивался…
Я долго сидел в своей комнатушке, глядя в стену, сто лет не беленую. Сумбура в голове больше не было, наоборот, мысли сбились в нечто единое, вот только легче от этого не стало. Не раз читал, что часто могучую лавину порождает падение крохотного камешка. Вот и на меня нахлынула лавина. Если на краткое время отрешиться от сугубого материализма и пустить мысли самым фантастическим образом, попадешь в такие дебри…
Я думал о том, что только что видел, о младенце, лежащем в оцинкованном корыте за неимением настоящей колыбельки. До войны я по молодости лет не женился, первый ребенок появился только в сорок шестом. Однако получилось так, что некоторый опыт тесного общения с младенцами я получил…
Старшая сестра вышла замуж года за полтора до войны, с жильем тогда обстояло скверно, и мужа она привела в свою комнатку, так мы все и жили, в тесноте, да не в обиде. А там у них и сынулька родился. Я, свежеиспеченный дядюшка, словно бы чуточку посолиднел и с несмышленым племянником возился много: купал, перепеленывал, давал соску. Вера с Пашей только поощряли, смеялись: «Женишься, свои дети пойдут, пригодится!»
Так вот… Никак нельзя сказать, будто у полугодовалого младенца глазенки и выражение личика бессмысленные. По-своему вполне даже осмысленные, однако именно младенческие. А когда мы с тем младенцем встретились глазами… Рубите мне голову, это был совершенно другой взгляд, я бы сказал, очень даже взрослый, не по-младенчески серьезный и внимательный… и словно бы не просто насмешливый – издевательский. И на пухлощеком личике выражение было какое-то такое… недетское. А вот у Гриньши в лице, полное и законченное впечатление, появилось нечто младенческое, никак ему раньше не свойственное…
У меня родилась мысль – хотя я и притворялся перед самим собой, что четко она не сформулирована, хотя обстояло как раз наоборот. Не допускал я в сознании четкую формулировку, потому что такого быть не может…
А когда, извелся от противоречий, позвал старшину Бельченко. Тщательно притворил дверь и медлить не стал:
– Такое дело, Парфеныч… Разговор у нас будет насквозь неслужебный, может быть, на всю катушку странный, даже наверняка. Что поделать, хочу кое-что для себя определить, вдруг возникла такая потребность. Ты ведь верующий: все знают. И упоминал как-то, что крещен, и крестик у тебя все в бане видели, и в здешнюю церковь ты однажды ходил. И это тебя ничуть не виноватит – все ведь знают, какую политику сейчас в отношении церкви ведут партия и правительство и лично товарищ Сталин…
– Верующий, а как же, – сказал старшина, как обычно, веско и неторопливо. – Довольно-таки нерадивый, по совести говоря, однако ж верующий.
– Вот и скажи мне: как ты, человек верующий, смотришь на человеческую душу? Есть она или ее нет?
 
– Конечно, есть, – ответил он, не промедлив. – Это всякий верующий скажет. У неверующего, ясно, своя точка зрения…
– Ну а про колдовство что ты скажешь? Есть оно или его нет? И можно ли сказать, что сейчас его нет, а раньше было?
Он призадумался, но совсем ненадолго, уверенно сказал:
– Вот это вопрос посложнее, командир. По-разному люди думают, одни говорят, что колдовство изошло на нет в старые времена, другие – что и до сих пор по глухим углам что-то такое встречается. Разное болтают, не раз приходилось слышать и так, и этак…
Он стал уклончив, что ему, в общем, было не свойственно. Но это мне нисколечко не мешало, я вовсе не собирался что-то от него выведывать. И развил свою мысль дальше, как задумал:
– Ну а приходилось тебе слышать про колдовское умение меняться душами? С другим человеком?
Он непритворно задумался, ничуть не удивившись вопросу – такой уж он был, вологодский мужик, не припомню, чтобы его могло что-то удивить. И в конце концов мотнул крупной головой:
– Никогда о таком не слышал…
Возможно, ему и стали любопытны мои вопросы, не походившие ни на какие прежние, но он любопытство редко проявлял, разве что чисто служебное, в разведпоиске.
– А про колдовские хомуты доводилось слышать?
– Отродясь не приходилось, – снова мотнул он головой, на сей раз не задумываясь. – Только про те, без которых ни одна лошадиная упряжь не обходится…
Мне пришла в голову неприятная мысль – сейчас я веду себя, как пацан, у которого хватило ума в сложной ситуации попросить совета у взрослого, умудренного жизнью человека… но что делать и как быть, если таких советов нет? Больше не было у меня вопросов, и я, подумав кое о чем насквозь практичном, житейски знакомом, встал:
– Пойдем-ка, есть насквозь служебное дело…
Так оно и обстояло, и дело это отняло совсем немного времени. Вещмешок Гриньши как испарился, не было его ни на обычном месте, ни вообще в помещении. Пропал начисто. Ребят я принялся расспрашивать настойчиво, собрав всех вокруг себя, и сразу же Веденеев охотно признался: он (единственный) видел, как Гриньша уходил ночью с «сидором» на плече, в чем Веденеев не усмотрел ничего странного или необычного, а уж тем более подозрительного. Многие так поступали, носили симпатиям гостинец в «сидоре»: консервы, хлеб, вообще, все съестное или лакомое, что удавалось раздобыть путем солдатской смекалки. Не под мышкой же нести? Особенно если завернуть не во что, а в карман гостинцы не взлезут.
Вот только вместе с вещмешком пропало все Гриньшино богатство – те самые как бы законные трофеи, брать которые не считалось зазорным. Я, как и другие, знал: там и золотые вещицы, и серебряные, и золотые монеты, которые мои орлы при наступлении нашли в посеченном осколками «эрэсов» немецком штабном автобусе, мимо которого в горячке пронеслась, не задерживаясь, бравая пехота (судя по чемоданам из хорошей кожи и висевшей в углу шинели с полковничьими погонами, драпал какой-то тыловой хомяк, что и другие пожитки подтверждали). Все Гриньшины накопления пропали бесследно – и унес он их, конечно, в «сидоре». Как будто заранее знал, что не вернется…
В комнатушку к себе я вернулся еще более подавленным – рассуждая логично (пусть и с позиций насквозь дурной логики), исчезновение вещмешка с ценной поклажей опять-таки, как патрон в обойму, входило в ту самую фантастическую версию, которую сознание отказывалось принимать, но она упрямо лезла в мозги…
Если допустить шальные, фантасмагорические, невозможные догадки, несмотря ни на что, упорно складывавшиеся в стройную, непротиворечивую версию… Пусть даже в нее не верится совершенно…
О хомутах речь сейчас не идет. Дело совсем в другом. Если допустить, что Гриньша со своими чертовыми умениями происхождением из таежной глухомани все же нашел способ улизнуть от войны, при котором уличить его решительно невозможно… Если у того младенца, что смирнехонько лежит сейчас в оцинкованном корыте, своей осталась только внешность, а душа у него другая…