Пятьдесят слов дождя

На кровати скорчилась фигурка, почти скрытая тьмой.
Нори пошаркала вперед, хотя казалось, что она идет сквозь пламя. Темная фигура подняла голову.
– Аямэ, – прошептала Нори.
Ее бледность была смертельной, волосы сальными. Голубое платье выглядело грязным.
И она плакала.
Нори почувствовала, как по телу прокатилась мощная волна. Что-то глубоко внутри требовало вернуться в свою комнату и снова лечь спать.
  
Чтобы снова погрузиться в бред.
Потому что реальность была невыразимо мучительна.
Нори закрыла глаза.
– Где он?
Аямэ прерывисто всхлипнула.
– Я не… Я не должна…
На краткий миг Нори позволила себе глупую надежду.
– Он в Вене? – спросила она тоненьким писклявым голоском, который даже ей самой показался жалким.
Аямэ уставилась на нее широко раскрытыми глазами. Ее лицо, и без того бледное, побелело еще больше. Она молчала.
– Я знаю, что он собирался в Вену, – настаивала Нори. – Но потом он должен был вернуться.
Ее голос сорвался. Она попыталась вздохнуть – и чуть не упала от боли в груди.
Аямэ поднялась с кровати.
– Он действительно вернулся, – тихо сказала она. – На твой концерт. Помнишь?
– Я…
Мир переворачивается с ног на голову. Битое стекло.
Огонь.
– Я…
Аямэ шагнула к ней, и Нори поймала себя на том, что закрывается руками, будто стремясь скрыть правду.
– Не надо, – слабо запротестовала она. – Не говори.
Но Аямэ не остановилась.
– Он действительно вернулся. Вы ехали домой. Было темно и… шел снег. Машина…
– НЕ НАДО!
– Машина съехала с дороги.
Нори попыталась убежать, но споткнулась о край своего одеяла и упала.
– Пожалуйста, не надо, – прошептала она, умоляюще подняв руки. – Пожалуйста.
– Вы врезались в деревья.
Наконец Нори подняла взгляд. И хотя она стояла на коленях, ее глаза были сухими, а плечи расправленными.
Она впитала в себя этот момент, эту комнату, вплоть до последней пылинки, парящей в воздухе. Она позволила всему этому впитаться в самую ее суть.
– Где Акира? – спросила Нори.
Едва слышно Аямэ ей ответила.
Рот Нори открылся.
Теперь она вспомнила.
Пока она лежала на этой замерзшей земле, рядом с ней, всего в нескольких метрах, кто-то был.
Акира.
Он свернулся, как будто спал.
Волосы слегка взъерошены, как обычно.
И его лицо… его лицо… его не было.
Нори согнулась пополам.
А потом закричала.
* * *
Мне дали что-то, чтобы я заснула.
Но я не сплю, хотя лучше бы мне спать.
Я лежу без сна, смотрю в потолок и снова и снова думаю: дай мне умереть.
Пожалуйста, боже.
Просто дай мне умереть.
* * *
Я не умираю.
Хотя я лежу здесь весь день, отвернувшись лицом к стене и ожидая смерти, ничего не происходит. Я вижу безликое тело Акиры, точно так же, как все эти годы вижу во снах мою мать, и меня тошнит в миску рядом с кроватью.
Я пью немного воды, чтобы успокоить Аямэ, которая сама выглядит близкой к смерти, но ничего не ем. Доктор приходит осмотреть мои раны, и я испытываю нелепую, недостойную ярость, когда его вижу.
Я его ненавижу.
Где он был, когда в нем нуждались? Когда он мог помочь тому, кого стоило спасти?
Я прошу его позволить мне умереть, а он говорит, что не может, что он врач, и в любом случае я не заслуживаю смерти.
Нет, заслуживаю.
Я давно должна была умереть. Но не решилась.
И теперь я его убила.
* * *
Аямэ говорит, что мне пора встать.
Она говорит, что нельзя вечно оставаться в постели. Она приняла ванну и надела новое накрахмаленное платье. Она оправилась от ужаса.
Он умер всего лишь три недели назад.
За моей дверью ходят и разговаривают люди, они готовят пищу, убирают и живут.
Хотя солнце уже зашло.
Разве они не знают? Разве они не знают, что солнце зашло и все кончено?
Поэтому я не могу встать.
Я никогда не встану.
Аямэ
Токио, Япония
1 марта 1957 года
Гонец прибывает на рассвете в ужасный день.
Туман такой густой, что в окно почти ничего не видно.
Всю ночь лил гнусный хисамэ – холодный дождь, который наполняет воздух, проникает в дом, в нутро. И что ни делай, не согреешься.
Я ждала этого давно – с того самого момента. Я делю свое время между бдением в ее комнате и сном у входной двери с ножом под подушкой. Я накидываю шаль на плечи и встречаю его у главных ворот. Я не позволю ему сделать ни единого шага дальше.
Гонец склоняет голову и протягивает мне письмо. Конверт отмечен печатью семьи Камидза: белая хризантема с фиолетовым центром.
– Пожалуйста, имейте в виду, Аямэ-сан, что это ее первое и единственное предупреждение.
Я хочу разозлиться, но не могу. Я вообще больше ничего не чувствую.
Я знаю Акиру со дня его рождения. Я держала его на руках, когда мне было пять лет, и пела ему перед сном. Я наблюдала, как он превращается из любящего, счастливого маленького мальчика в скрытного молчаливого ребенка. Когда он уехал в Киото, я думала, что все кончено. Я даже пошла работать в другую благородную семью. А потом он вернулся за мной и попросил вести его хозяйство; сказал, что больше никому его не доверит.
И все эти годы я за ним присматривала. Как моя мать за его отцом.
Каждый день я приносила ему кофе, и каждый день он смотрел на меня, мягко улыбался и говорил:
– Спасибо, Аямэ. Ты всегда так хорошо обо мне заботишься.
Каждый день я притворялась, что не была отчаянно, страстно, невозможно влюблена. Потому что я прислуга. А он… он…
Я не могу представить себе мир без него.
Я сжимаю письмо холодными руками.
– Эта женщина сюда не явится, – говорю я яростным шепотом. – Об этом не может быть и речи.
На губах гонца тонкая улыбка.
– Проследи, чтобы она прочитала. Моя госпожа ждет скорого ответа.
Меня трясет.
– Насколько скорого?
– Три дня.
Он снова кланяется, поворачивается и исчезает в тумане.
Я возвращаюсь в дом.
Не сразу нахожу в себе силы подняться наверх. Я знаю, что меня там ждет.
И я не хочу это видеть.
Заставляю себя двигаться, и меня поражает, насколько тяжелыми стали мои конечности.
За несколько недель я постарела на сто лет.
Я не стучу. Я открываю дверь и нахожу ее там, где и предполагала.
Она лежит в постели, обратив лицо к потолку, совершенно не моргая. Ее волосы слиплись от пота; вероятно, их придется остричь.
Но хуже всего кожа. Ее кожа, которая когда-то была самого необычного оттенка миндально-коричневого, теперь стала серой, как пепел.
Она превращается в мертвую прямо на моих глазах.
– Нори, – шепчу я.
Она не шевелится. Может, и не слышит. Она не произнесла ни единого слова с тех пор, как я сообщила о смерти ее брата.
Я сажусь на табурет у кровати, и меня отвращает запах. От нее пахнет смертью, разложением.
– Нори, – говорю я снова, на этот раз более решительно, – тебе принесли письмо.
Ее потрескавшиеся губы приоткрываются. Она беззвучно произносит «нет», а затем поворачивается на бок, лицом к стене.
На ее спине красные отметины.
Когда полиция нашла ее и отвезла в больницу, именно я вернула ее сюда. Как только они вытащили стекло, доктор сказал, что она будет жить и полностью выздоровеет, но у нее будет ужасный шрам.
Я чуть не рассмеялась ему в лицо.
Я так и не увидела Акиру. Он уже был в морге. И в любом случае, у него не было лица.
Они сказали, что у него не осталось лица.
– Это письмо от твоей бабушки.
  
Нори переводит взгляд на меня.
– Что? – выдыхает она, и ее голос похож на голос старой, сломленной женщины.