Пятьдесят слов дождя
– Да. Знаю.
Я жду около комнаты, где Танаки продает целомудрие Норико с молотка, распаляя годящихся ей в отцы мужчин перспективой продержать такой трофей рядом с собой так долго, как они того пожелают. А когда перестанут желать? Об этом умалчивают. Эта часть нас не касается.
Впервые в жизни я не могу заставить себя смотреть. Однако все слышу. Танаки трудно назвать тихим.
– Редчайший цветок… Всего тринадцать, так юна, так свежа! Нетронута… Прекрасные формы, господа, прекрасные формы… Кто будет первым… Ах, благодарю, Тоно-сама, очень щедрое предложение… Еще ставки? Мутаи-сама, не ваш тип? Ничего, ничего, у нас в течение месяца появятся новые девочки… и они придутся вам по вкусу. Но вернемся к нашему делу… Не стесняйтесь, господа, не стесняйтесь!
Некоторые мужчины в комнате мне знакомы. Один хуже другого. Однако среди них есть молодой врач с ужасным заиканием и косолапостью, и это не самый страшный вариант. Он обращается ко мне Киёми-сан и говорит «пожалуйста» всякий раз, когда о чем-нибудь просит. Он будет к ней добр. Даже вряд ли потащит в постель, ведь он никогда не прикасается к девушкам, просто нуждается в обществе. Она бы читала стихи убаюкивающим голосом, а он бы слушал и был доволен. Я надеюсь на подобный исход. Надеюсь так сильно, что впиваюсь ногтями в ладони, пока те не окрашиваются алым.
Краем глаза вижу, как Миюки пытается слиться со стенкой, правда, не особо успешно. Жестом подзываю ее ближе. Она подходит, бледная как полотно.
– Уже началось, да? – шепотом спрашивает Миюки.
Голос хриплый, она плакала.
Я киваю. Миюки отчаянно заламывает руки.
– Когда ее заберут?
– В течение недели. Как только расплатятся.
Она шумно втягивает воздух.
– Отпустите меня с ней!
Зажмуриваюсь. У меня совершенно нет на это сил.
– Нет.
– Я пойду бесплатно. Мне все равно.
– А как же сестренка?
Миюки мигом сдувается. К глазам подступают слезы.
– Пожалуйста, позвольте ей остаться здесь. Пожалуйста, Киёми-сан!
Качаю головой.
– Она слишком ценна. Я думала… рассчитывала, что она проведет с нами еще пару лет. Но… увы.
Миюки падает на колени. Прижимается щекой к моим ногам. В ужасе смотрю на нее сверху вниз.
– Какого черта ты делаешь?
– Не продавайте Нори, – всхлипывает она мне в носк-и.
– У меня нет выбора.
– Есть! – кричит Миюки.
Я пытаюсь вырваться, но она вцепилась, словно клещ.
– Что на тебя нашло? Миюки, хватит!
Она смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Я вижу девчонку, которая никогда не имела права ничем распоряжаться, даже своей собственной жизнью.
– Она моя единственная подруга, других нет и не был-о.
– Я ничего не могу сделать.
– У вас есть право голоса…
– Если бы! – шиплю я, наконец сумев сбросить с себя руки девчонки. – Я такая же, как и ты. У меня есть только то, что я могу выудить, очаровывая других. Я не могу им помешать. Неужели не понимаешь? Я бессильна. Я ничего не приобрела…
Я замолкаю. Ничего не приобрела. Со времен детства, когда я ела траву, чтобы заглушить голод, что у меня есть? С тех пор, как я была обычной шлюхой, и до дней, когда за меня стали давать высокую цену, что я приобрела? Немного красивой одежды и право распоряжаться другими девушками, у которых ничего нет, как и у меня. Я думала, что возвысилась. Но правда в том, что я больше уважала себя, когда была шлюхой, а не сейчас.
Поворачиваюсь и иду по коридору прочь. Слышу, как Миюки кричит мне вслед.
Не останавливаюсь.
Клянусь богом, я сыта по горло слезами девочек.
* * *Это была последняя ночь. В комнате Нори теснились упакованные коробки. Утром все перевезут в другое место. Нори не знала, куда именно.
Она глянула на себя в ручное зеркальце. Без яркого макияжа совсем кроха – и уж во всяком случае недостаточно взрослая для происходящего. Тринадцать, подумала она, ужасно рано для смерти. В мысли ворвался надрывный плач Миюки. Так продолжается уже несколько часов. Норико повернулась к подруге.
– Миюки, – произнесла она так мягко, как смогла, – все в порядке.
Миюки судорожно вздохнула. Ее глаза покраснели и опухли.
– Неправда! Как ты вообще можешь такое говорить!
Нори непринужденно улыбнулась. Было что-то странно умиротворяющее в осознании того, что скоро она возвратится в прах, из которого вышла. Ее жизнь ничего не значила; не будет ничего значить и смерть. Ее блудная судьба придет к окончательному, милосердному завершению.
– Мои слова не повлияют на ход событий. Но я хотела бы видеть твою улыбку, Миюки-тян. Запомнить тебя такой.
– Я этого не вынесу. – Подруга потерла глаза кулаками.
Норико опустилась на колени и приглашающе раскинула руки. Миюки подползла и, как ребенок, положила голову на колени Нори.
– Вынесешь. Ты вернешь сестру, – пробормотала Нори. – Ты вернешь Нанако.
– Она меня забудет! – горько воскликнула Миюки. – Даже не вспомнит, кто я!
Нори погладила подругу по растрепанным волосам.
– Вспомнит, конечно. Ты – ее семья. И другой у нее нет. Она тебя любит.
– Какую жизнь я могу ей предложить?
Нори понизила голос, даже сейчас опасаясь, что их могут подслушать.
– Под половицами в стенном шкафу лежит ожерелье. Серый жемчуг, довольно редкий. Сейчас не бери – кто-нибудь заметит, – но когда наступит время идти за Нанако, захвати его с собой.
Миюки подняла голову и шмыгнула носом.
– Ты мне так много дала… А мне нечего дать тебе взаме-н.
Нори отвела взгляд.
– Ты дала мне более чем достаточно.
Миюки крепко обняла подругу за шею.
– Я люблю тебя, Норико Камидза, – горячо прошептала она. – Я тебя никогда не забуду.
Нори не смогла ответить. Если бы она призналась себе, что испытывает чувства, ей пришлось бы признать и то, что она теряет.
Они сидели так, на полу, в обнимку, пока солнце не выглянуло из-за облаков и не наполнило комнату нежеланным светом. Вошла Киёми. Нори разжала руки.
Миюки издала звук, похожий на крик умирающего животного.
Киёми взяла Нори за руку и повела прочь.
Больше они с Миюки друг друга не видели.
Глава девятая
Тупик
Дорога в Токио
Октябрь 1953 года
На этот раз ее не пришлось лишать сознания. Нори сидела на заднем сиденье черной машины с тонированными стеклами. Рядом расположилась Киёми.
Водителем был незнакомый мужчина. Наверное, один из тех, кто охранял дом. Руки мужчины покрывали шрамы, похожие на старые порезы. Нори старалась на него не смотреть. Она выглянула в окно, на оранжево-зеленую сельскую местность. А когда опустила стекло, чтобы почувствовать ветер на лице, Киёми не стала ее ругать.
В Токио она не почувствует, как холодный осенний ветерок заставляет щеки неметь. Она никогда больше не будет читать, вязать, играть или греться на солнце. На мгновение она станет пленницей, а после этого – навеки свободной. Нори высунула руку из открытого окна и то засыпала, то просыпалась, мечтая о чистом голубом озере с лебедями.
Внутреннюю поверхность ее бедра холодило лезвие. Норико украла нож с кухни, когда никто не видел. В последние несколько недель ее почти никто не замечал; все смотрели сквозь нее, как будто она уже была призраком.
Нори обмотала лезвие тремя лентами, чтобы не порезаться раньше времени. Нужно дождаться идеального момента. А ленты – единственный подарок матери. Казалось вполне уместным, что они пробудут с ней до самого конца.
Важнее послушания лишь твоя жизнь. Лишь воздух, которым ты дышишь.
Норико ущипнула себя за ладонь.
Прости меня, окасан. На сей раз я выбираю сама.
– О чем думаешь? – взглянула на нее Киёми.
Подозрение и страх сделали голос женщины низким.
Нори улыбнулась – машинально, как игрушка, реагирующая на завод.
– Бэцу ни. Ни о чем.