Пятьдесят слов дождя

Она уходит в себя, как бумажная куколка.
– Нет.
– Твоя мать тебя сбагрила, – продолжаю я и успеваю заметить укол мучительной боли, который мельком отражается у нее на лице. – Твоя бабушка тебя сбагрила. Не вынесли такого позора, как ты. А у нас тут никаких претензий на величие. У нас нет никаких стремлений, кроме как угодить покровителям. Мы просим тебя быть чистенькой, красивой, послушной и улыбчивой. Ты ведь сумеешь, правда, милая девочка?
  
Я вижу, как в ее голове крутятся шестеренки, как она мечется в поисках возражений. И ни одного не находит.
– Что вы со мной сделаете? – шепчет девчонка.
У меня наготове очаровательная улыбка.
– Ничего. И не сделаем еще долго. Ты особенная, Норико-тян. Тебя не уступят дешево. Твое целомудрие надлежит хранить и отдать лишь тому господину, который его достоин.
Я имею в виду того, кто готов заплатить больше всех. Достоинство, по сути, не играет здесь никакой роли, просто так лучше звучит.
Девчонка издает перепуганный писк, и я начинаю думать, что она понятия не имеет, каким делом промышляют в этом доме. Похоже, Юко не потрудилась просветить ее о правде жизни.
Скажи я ей, что иногда у нас тут чайный домик, а иногда – бордель, но всегда заведение, которым тайно владеет ее внешне почтенный дедуля, девчонка, скорее всего, рухнет замертво, и выйдет, что я впустую потратила все свои деньги. Вряд ли бедняжка знает, что такое якудза или как широко им удалось закрепиться после окончания вой-ны. Уверена, девчонка даже не догадывается, что имеет к этому отношение. Хорошенькую головку не беспокоили мысли о преступных синдикатах, или о черных рынках, или вопросы, откуда ее семейству продолжают капать денежки, если правительство перекрыло краник.
Зато она явно выглядит обеспокоенной теперь. Бедная маленькая принцесса – швырнули в канаву.
Норико наклоняется вперед так сильно, что прижимается лбом к земле и обхватывает себя руками.
– Пожалуйста. Отпустите.
Не знаю, к кому она обращается.
– Тебе некуда идти. Отныне твое место здесь.
Больше она ничего не говорит. Ее колени подламываются, и она лежит на полу, безмолвная, сломленная, словно дикая лошадь, отныне покорная моей воле.
– Теперь подчинишься?
Девчонка чуть приподнимает голову, и ее лицо все в слезах. Сдавленно всхлипнув, она кивает.
Пожалуй, в итоге она не такая уж и особенная.
* * *
Позади главного домам стояло старое святилище, и вокруг него росли ярко-красные цветы, словно алые слезы. Нори нравилось представлять, как они вместе с ней оплакивают то, что святость существует бок о бок со столь горьким грехом. Она проводила там столько времени, сколько могла, сидя на коленях и сплетая венки.
У Киёми было меньше правил, чем у бабушки. Нори разрешалось выходить наружу, бродить по дому где угодно, кроме комнат для гостей, и есть, когда заблагорассудится, потому что Киёми хотела ее немного откормить. А вот прислуги там не было. Девочки выполняли работу по дому сами. Когда Нори спросила у Киёми о своих обязанностях, женщина улыбнулась и ответила, что насчет этого ей волноваться не нужно. Нори надлежало обучаться чтению поэзии, искусству чайных церемоний и цветочных композиций, а также заниматься на скрипке, нравилось ей это или нет.
– Можешь развлекать наших гостей музыкой, – объяснила Киёми с кривой улыбкой. – Должна сказать, здесь больше никто такого не умеет.
Мнение Нори легко читалось на ее угрюмом лице.
– У тебя нет выбора.
По крайней мере, играть ей приходилось редко. За шесть недель ее попросили взяться за скрипку всего несколько раз. Каждую вторую субботу вечером в большом зале, который Киёми называла хана но хэя, комната цветов, собирались двадцать с лишним мужчин. Там были татами, шелковые подушки и низкие столики с чайными принадлежностями, а за открытыми раздвижными дверями виднелся цветущий водный сад. Фонтаны с музыкальными звуками изливались на гладкие камни. На всех столах стояли сложные икебаны из свежих благоухающих цветов. Нори пыталась сосредоточиться на всей этой живописности. И старалась не смотреть на мужчин.
В ее представлении они все были о́ни, жуткими демонами-великанами с перекошенными лицами и кривыми когтями. Толстые, уродливые, покрытые язвами и шерстью, скорее звери, чем люди.
Однако все оказалось не так. Мужчины хорошо одевались, будь то в свободные летние юката или в сшитые на заказ костюмы, и некоторые… вызывали симпатию. Остальные девочки, которые избегали Нори с того самого дня, как она там появилась, не испытывали стеснения в мужском обществе. Не доносилось ни криков, ни плача. Когда Киёми хлопала в ладоши, они одна за другой выходили в зал, словно стайка павлинов, отчаянно желая поскорее распустить перья. Разодетые словно отвратительные подобия настоящих гейш, девочки – все выглядели старше Нори – красили губы алым и выбеливали лица. Они занимали мужчин играми и забавляли их попытками петь, однако Нори узнала, что происходит, когда они выскальзывали из зала, держа мужчину за руку.
Некоторые обменивались робкими улыбками с определенным гостем и направлялись к его столику. В начале первого вечера Киёми пояснила, что у лучших девочек есть постоянные клиенты.
– Мегуми получила от своего золотой браслет, – прошептала она Нори на ухо. – И он пообещал ей еще один.
Непонимание, написанное на лице Нори, вызвало у женщины кислую улыбку.
– Конечно, для тебя это пустой звук, маленькая принцесса. Но большинство из нас и не думали, что однажды узнают, каково золото на ощупь.
Норико стояла в углу, облаченная в какое-нибудь из своих красивых новых кимоно, с уложенными волосами, накрашенная так обильно, как никогда в жизни. Она постоянно переступала с ноги на ногу и боролась с желанием стереть макияж. Наблюдала, как Киёми порхает по залу, улыбаясь так лучезарно, что само солнце позавидует, болтая с мужчинами, словно они все давние друзья. Временами группа девочек вставала и принималась танцевать под пластинку, или Киёми кивком подавала знак Нори, чтобы та исполнила что-нибудь на скрипке.
Танцевали девочки хорошо. Они кружились в ярких кимоно, заполняя пространство легкомысленным смехом. Одна из младших умела стоять на одной ноге, а другую изящно вытягивать к потолку красивым острым носочком. Когда танцы заканчивались, девочки затевали с мужчинами азартные игры. Даже из своего уединенного угла Нори замечала, что они всегда позволяют мужчинам победить.
В середине вечера подавали еду – тарелки свежевыловленной рыбы, нарезанной сырыми ломтиками или обжаренной в травах и специях. Обжигающе горячие супы всех видов: с говядиной, курицей, креветками, и странные морепродукты, которые Нори никогда не пробовала. А еще текло рекой саке, которое каждая девушка подливала в чашку своему господину.
Тогда гул разговоров становился громче.
Нори увидела, как пожилой черноволосый и седобородый мужчина скользнул рукой по льняному исподнему девочки, и отвернулась. Акира устыдился бы, увидев ее в таком заведении.
Зал вдруг померк перед глазами, и Нори пришлось опереться ладонью о стену. Мысли об Акире наполняли ее такой омерзительной слабостью, что Нори едва могла стоять.
Вечер тянулся, выматывая ее, вызывая ощущение, будто к рукам и ногам привязали по мешку с песком. Она заставила себя выпрямиться, вспоминая жесткие уроки: необходимо всегда держать ровную осанку. Нори играла, пока не заболела рука и не затекла шея; при этом она старалась не открывать глаза – только если требовалось глянуть на пальцы.
Мало-помалу разговоры стихали – девочки покидали зал, мужчины либо шли впереди них, либо тащились следом, как нетерпеливые ищейки. Когда луна достигла высшей точки, зал опустел. Киёми, приблизившись к Нори, сообщила, что та тоже может идти.
  
– Ты сегодня молодец. Играешь лучше, чем ожидалось.
– Аригато.
Киёми одобрительно кивнула.
– Ты очень талантлива, знаешь ли. Не то чтобы обязательный пункт, но и не помеха. Правильный мужчина оценит по достоинству.