Анчутка (СИ)

Быстро уняв свой смех, верно вспомнив, зачем они здесь, присела на корточки перед Извором, сгоняя его в сторону от притоптанной его длинными ногами бежавы — он, сам не зная обнаружил то, что искала Сорока, а та, зелёная и сочная, кричала свежестью о своей боли, распространяя ароматные звуки ледяной стали.
Смешно передвигаясь на корточках, Сорока собирала пахучую траву. Рядом притулился и Извор, желая той подсобить, закопошился, бряцая кольцами кольчуги. Потянувшись к очередному зелёному ростку, в стремлении сорвать, замер в опешенности — его грубых пальцев, сомкнувшихся на тонком стебельке, легко коснулся подол рубахи Сороки, что суетилась рядом, сидя к нему спиной, по которой туда-сюда вилась толстая коса, изгибаясь в такт её движений. Он же беззастенчиво смотрел на девицу, с жадностью любуясь, и даже желая овладеть ею, но пока не время… А потом и вовсе еле сдержал свой томительных выдох, когда его ладонь полностью накрыло краем рубахи. Что его останавливало, чтоб признаться? Страх? Страх быть отвергнутым.
  
Нежной волной, тревожа сознание, подол перекатился по его пальцам, отхлынув прочь как прибрежная волна, наполнив Извора даже тонким сожалением в нежелании такого дерзкого обнажения руки, которая так и застыла, объяв нежный росток, истерзав его, с силой сдавив пальцами.
— Извор Военегович, — окриком, наконец, Сорока вывела его из ступора, вороша травы в плетёнке, — этого будет достаточно, — и с удивлением посмотрела на свой подол, который слегка притянув к себе, удерживал Извор, двумя ароматными пальцами, мгновение назад сжимающие хрупкий ствол бежавы.
— Любава… — не поднимая глаз на Сороку, выдохнул тот.
Он произнёс это слово очень нежно и трепетно, словно целуя его.
— Что? — не домыслила и сделала шаг назад, но Извор не дал ей отойти, удерживая за подол.
Двинуться с места Сороке не давал и страх, крадущийся по ней, взявшийся сначала за ноги и прокравшись под рубаху выше, щекоча своим липкими щупальцами, словно это скручивающиеся побеги повилики, влажными спиралями полз вверх обвивая, сдавливая, не давая и пошевелиться оказавшейся в его власть.
Извор не спешил говорить дальше. Чего он ждал? Что та откроется ему? Спросит, как давно он узнал её? Припомнит, что она его наречённая?
— Любава… — дёрнув на себя подол, опять повторил имя, изливающееся потоками страсти, омывающей всё вокруг; имя, которое сдабривало всю пресность бытия своей навязчивой, но мягкой терпкостью, даря каждому испытавшему это чувство-соименницу, истинное блаженство, — Любава… — а та остолбенела, стоит не шелохнётся, вроде и вовсе соляной столп. Извор, наконец, отпустил подол и, поднявшись во весь рост, не громко, но вкрадчиво забасил, — Любава Позвиздовна… вскоре должна стать супругой Мирослава — не забывай об этом.
— Мне то что, — растерянно та забегала глазами, наконец узнав прежнего Извора, вечно с хмарным взглядом и резкого в словах, а то уж грешным делом подумала, что и того зельем уморили или жар у него.
А он всего-то решил отстоять сестрино право на будущего супруга, так сказать устранить или, по крайней мере, предупредить её соперницу. От стыда, что покусилась на чужое, что о её чувствах к Мирославу стало известно, щёки у Сороки пыхнули румянцем.
— Больно нужен мне чужой муж… — оправдывается запинаясь. — Я вот Олега Любомировича выхожу и поминайте как звали — боярин Мирослав мне волю дал…
А Извор взгляда своего тяжелого не спускает с неё, прёт, широким плечом разворот взяв, подступился поближе, что гора над Сорокой навис, руку к ней протянул. Ей бы бежать, а ноги не идут — аж зажмурилась, его опасаясь — верно сейчас придушит, лапы то у него силы немеренной — на одну положит, другой прихлопнет.
— Дай сюда, — пробасил, плетёнку у той выхватив. — Сам понесу, а-то набрала столько, что еле держишь.
Возвращались назад молча, каждый о своём думая. Сорока едва за Извором поспевала, стремящемуся поскорее прийти к становищу — понимал он, что трудно ему совладать с собой, находясь подле Сороки. Он-то эти свои молодецкие отзывы плоти после задиристых игрищ с Сорокой всегда воспринимал как ражистый запал, а теперь-то ясно — это было страстное влечение к ней, которое он пытался подавить в себе.
— Стой, погоди ты, — запыхалась Сорока и врезалась в широкую спину боярина, резко выполнившему её указ. — Ива.
— Ива?! — гаркнул Извор, о банном дне вспомнив — вот бесстыжая — она им два раза без зазрения любовалась!
Боярин взглядом в ту въелся, чего хочет, допытывается. А та еле дышит, щёки горят — его шаг её двух сто́ит.
— Ну да, ива, на берегу что растёт, — объясняет, пытаясь дыхание восстановить. — Горсти три коры нужно.
Корзину ей в руки пихнул, сам к реке бегом припустил. Долго ждать Сороке не пришлось, вскоре вернулся. Сорока уже за ворожбу принялась. Вода в котле медном уж закипать стала — Федька помог. Сорока с восторгом соизмерила величие лап Извора со своими ладонями — у того в пригоршне, как раз, три её и помещается.
— Точно вещунья длиннохвостая, и имя подходящее, — явное сходство с оной заметил конюший, а Сорока, кутаясь в клубах пара, над котелком свои заговоры дальше чинит.
— А с именем что не так-то? — Извор сам с Федькой говорит, а Сороку от себя взглядом не отпускает.
— Деды рассказывали, шо Сорока — навья птаха. Когда анчутка неприкаянная покой не находит, оттуда сюда сорокой прилететь может, пока правды не добьётся, обидчиков не накажет, дела свои не доделает… — шею вытянул, вдаль всматриваясь. — Поди разъезд вернулся, — Извору указует, а сам к тем навстречу побежал, коней принимать, Извора за собой манит. — Смотри и воевода тебя кличет.
Извор нехотя Сороку оставил. А та только рада — что сыч стоит, от того верно и травы плохо завариваются. Процедив отвар в канопку через тряпицу пасконевую и как следует отжав все травки, медленно, боясь расплескать заговорённый отвар, подступила к наместничьей палатке. Олег Любомирович с сыном беседу вёл. Говорил тихо, не кичась как прежде, вкрадчиво сына о чём-то увещевая:
​​​​​-…Я заслужил свои страдания… Но Спас милостив — не хочет моей погибели, на то и дал мне сии мучения, чтоб я успел вымолить прощения своим грехам, чтоб ушёл в мир иной со спокойной душой.
— Отец, скоро лечец приедет из Курска.
— Лечец? — злобно буркнул. — Коли так тянуть будет, то на тризну (поминальный пир) поспеет. Да и ни к чему — не жилец я, — голос от долгого разговора стал сиплым и натужным.
— Отец, не говори так. А то, что лечец не нужен, верно — Сорока тебя выходит. Смотри, как тебе уже лучше стало. Она весь день то травы собирает, то соки из них давит.
— Сорока… эта девица… — указал пальцем на Сороку, не смеющую прервать разговор наместника с сыном и смиренно ожидающую возле входа. — Беги с ней…оставь меня…я тебе свой указ даю… — зашёлся кашлем.
— Отец, не бывать этому! Я не могу оставить тебя в таком состоянии, — беспокойно выпалил Мирослав, придерживая наместника за плечи.
— Говорю тебе… уходи с ней… немедля..- сквозь рвущий кашель попытался выкрикнуть, напомнив о своей неоспоримости. — Теперь все смерти твоей искать будут — и братья Ярославовичи и… стрыя (брат отца) тоже!
Наместник плюнул кровью, вырвавшейся из его рта фонтаном, окропившим своим рудистым цветом рубаху Мирослава, а затем закашлялся, не имея сил более что-то сказать, раздирая свои внутренности окончательно.
— Прости…прости… — лишь мог произнести, глядя на Сороку, когда она, подсабливая Миру, поднесла махотку с отваром, а той лишь оставалось гадать, что простить: то что в детинце удерживал, что плетьми бить наказ дал или то, что в её честности усомнился и в краже гривны подозревал.
  
Долгий приступ измотал Олега окончательно, что лишь выпив немного отвара, проливая его по краям, уснул, весь покрывшись испариной.
Мирослав долго не отходил от отца, прислушиваясь к его слабому дыханию, боясь оставить, словно ощущая его скорую смерть, верно думая, что сможет прогнать её.
— Тебе следует переоблачиться, — не желая побеспокоить наместника, тихо промолвила Сорока, робко тронув плечо Мирослава, указуя на кровавую рвоту на его одежде.