Анчутка (СИ)

Тихо. Птицы только занялись, а значит что глубокая ночь отступает прочь, гонимая яриловым посвистом.
Бродя глазами по лицу дремотуна, утомлённого суетливой заботой о ней, Сорока окунулась в воспоминания прошедших дней. Как она бежала из детинца, переодевшись в юнца — это у неё всегда выходило отменно — и воспользовавшись суматохой, связанной со сборами обоза, наконец, обрела свободу.
  
Скоро почувствовав её бесконечность Сороке кое-что помешало — у одного из возничего совершенно не вовремя решил разболеться зуб, да так, что опухла вся левая половина лица, даже оплыл глаз, да вдобавок иной раз так заходился, что бедолага от боли взвывал и валился на бок. Возничий так мучился, что Сорока не могла пройти мимо. Креслав быстро бы ему дёрнул тот зуб шипьсами (щипцы), а вот Сорока, при ближайшем рассмотрении оной хвори, затребовала шило. Перво- наперво Сорока его прокалила над огнём, что кончик раскалился до красна, а длинный стержень почернел. Вторым, самым непростым, делом оказалось уговорить возничего открыть рот. Но мужики его быстро скрутили — тот лишь задерживал обоз, который должен был прийти на поляну вовремя, и успеть к приезду бояр всё приготовить — и разжали скованные челюсти. Пару мгновений и тот быстро ощутил облегчение — одним движением Сорока вскрыла гнойный нарыв. А вскоре свежесваренный Сорокой настой из дубовой коры и белены успокоили и зуб, и возничего окончательно, что тот весь путь до места становища дрых. Сороке же в благодарность, которая совершенно ей была ни к чему, доверили править телегой, всё бы ничего, если бы в конце обоза, так нет же — в самой его середине.
Путь был длинным. Уже на месте, Сорока под предлогом нужды направилась в лес. Забрела в глубь уходя подальше от мужиков, собирающих хворост и рубящих поваленные деревья для костров. Ушла подальше от загонов, окутывающий своими сетями рощицы.
Сороке всё казалось, что за ней кто-то следит, что её сейчас поймают или из-за кустов выскочит тиун — откуда ему здесь взяться! Потом скрывалась в лещине, где был неглубокий буерак, хрумкая орешки до поздней ночи, прислушиваясь к беготне и крикам где-то вдалеке. И вот, когда почти всё стихло, верно желая и сам скрыться в той лощине, где пряталась Сорока, а может тоже намереваясь полакомиться орешками, один вепрь, которому по счастливой случайности удалось избежать сегодня смерти, лёгкой рысцой, попутно вспарывая своим клыкастым рылом заросли, пронесся мимо оторопевшей Сороки. Остановился, похрякивая, развернулся, присматриваясь к перепуганному отроку и, взрыхлив копытами землю, ринулся на того по-зверски вопя. Вот тут-то Сороке и пришлось покинуть своё укрытие, потом драпать от вепря, решившему отомстить за обиду, а дальше случилась та самая встреча с братьями-полянами и купание в холодной реке, потом опознание мертвеца.
Она так боялась, узнать в нём Храбра, что даже не выдержав всех треволнений, потеряла сознание. Нет ни раны и увечья были причиной её обморока — она просто не вынесла тяжести всего навалившегося на неё разом.
Лица мертвеца было не разобрать, руки тоже, но вот спина была почти не тронута. Пока Федька был на стороже, отойдя в сторону и выглядывая, чтоб кто их ненароком не приметил, Сорока, задрав свиту, со знанием дела, заглянула под неё — она видела бесчисленное множество мертвецов и мужских спин, когда выхаживала вместе с Креславом хворых, зарабатывая тем самым себе на жизнь. Внимательно осмотрела все шрамы — там были и свежие ссадины, синяки, лишь недавно зарубцевавшиеся раны и застарелые, посветлевшие рубцы, но не те — Сорока помнила все рубцы Храбра, не считая новых за последние три года, но старых было бы предостаточно для опознания. Это не Храбр.
А потом вдруг разом зашумело в ушах, что каждый шаг гулко отдавался во всём теле сразу. Она посмотрела на Федьку, беззвучно кричащего ей что-то и бегущему к ней навстречу, но как-то странно, будто его клонило к земле, лишь сейчас Сорока поняла — она падала. Потом темнота в глазах, и руки, его руки, такие удобные, будто заструганные под её тело, крепкие и одновременно нежные. А потом ничего, пустота и короткие вспышки сознания, которые сейчас заставили покраснеть. Слегка улыбнулась, припомнив, как Мирослав зажмурясь натянул на неё свою рубаху, ему то она чуть ниже колена, а ей почти по пятки; как отпаивал её, как промокал испарину на её лбу, как приглаживая волосы на её голове, тихо пришикивал на ухо, успокаивая, убаюкивая.
А сейчас он так близко, что хочется тронуть его. Сорока слабой рукой потянулась к Миру, желая сгладить складку меж его бровей, и едва коснулась подушечками пальцев самых кончиков коротких волосков на немного завышенных надбровных дугах, что его серые, как булатный меч, глаза с чернённым ободком раскрылись почти сразу, ощутив её прикосновение. И оба, не нарушая этот момент и едва дыша, затихли, боясь спугнуть, словно робкую бабочку с полевого цветка, этот драгоценный момент их жизни. Так и любовались друг другом в полной тишине, наслаждаясь этой нечаянной близостью.
Сороке хотелось, чтоб это длилось вечность. Нет, желание убежать никуда не делось. Просто раньше Сорока убегала, боясь за свою жизнь, и теперь оно, это желание, особо остро подпитываемое подслушанным разговором возле книговницы, который лишь крепче подстегнул к бегству, только усилилось, но от чего-то её теперь тянуло и остаться. Быть рядом с этим мужем, ощущать его, не оставить одного в трудности, укрепить.
Булатные глаза близились к Сороке. Они почти почернели от того, что зрачок расширился, вытеснив собой всю серость. Мирослав, не сдерживал более своего влечения к любимой, стремился коснуться Сороки своими губами, наконец подарить ей своё признание, и сорвать поцелуй с её пухлых губ, почувствовать ответ — ведь вчера на берегу она не отпрянула от невинного лобызания. Но нет. Вместо мягкости он ощутил на своих губах, готовых поглотить и отдаться без остатка, тонкие пальцы, сдерживающие сие стремление.
— Не следует этого делать, боярин, Мирослав Ольгович, — это высокопарное обращение ввело его в ступор — неужели он чересчур напорист, и Сорока пока не готова его принять?
Верно — он слишком поспешен — девица только что потеряла своего названного брата, а он так нагло хочет воспользоваться её слабостью. Мирослав даже укорился сим.
— Скоро твоё венчание с Любавой Позвиздовной, — Сорока поспешила напомнить боярину об этом, обуздывая его пылкость.
Мирослав хотел было что-то возразить, но пальцы Сороки, прижавшиеся ещё сильнее к его рту, не дали этого сделать. Он молчаливо вопрошал недоумевающим взглядом.
— Выслушай меня… Если я не скажу этого сейчас и проявлю слабость, то всю жизнь буду мучаться. Ты боярин, а я простая бродница. Не возражай против истины, — перебила его, лишь попытавшемуся что-то ответить. — Моя жизнь пустой шелест ветра, а ты властелин судеб. Наша любовь может погубить невинных людей этого города, сделать их бремя тяжконосимым до невозможности. И лишь ты способен предотвратить сие безумие…Твой отец совершенно прав… — Мирослав отпрянул. — Мы не можем быть вместе, а ты не должен думать только о себе.
— Он жесток по отношению к нам, — отрезал со злобной обидой на отца в голосе, и опустил глаза. — Он даже не попытался понять моих чувств, даже не допустил мысли, что может быть всё иначе. Он всё давно решил за меня, не спросив моего мнения, не учитывая моих желаний.
— Нет. Он дал тебе выбор. Ведь он намеренно пришёл к книговнице. Там он говорил нам обоим сразу. Он позволил нам самим решить, как поступить, — Сорока всегда видела лишь хорошее в людях, даже тогда она смогла распознать под грубой личиной непоколебимости наместника его сокровенный умысел, верно и по его указу вратники, при досмотре выходящих с подворья, её будто вовсе не видели. — Но мы не должны ради своих похотей лишить людей безмятежной жизни — на их долю и так выпадает много страданий и тягот. Мы не сможем обрести счастье, зная какой ценой оно взято — это непомерная плата.
  
Мирослав сидел повернувшись спиной к Сороке. Он прятал своё лицо не от обиды на её слова, а чтоб она не видела его глаза, тронутые слезой. Он тоже не хотел бы того, о чём говорила Сорока, и одновременно был томим жгучим желанием быть с ней вместе. Он стремился быть рядом с ней с самого первого их знакомства — совместная поездка на Буяне ему часто снилась по ночам, будоража разум, напрягая до нестерпимости его чресла. Он каждый день пытался к ней приблизиться — одаривание челядинок и сенных всякими безделицами уже даже вошло в привычку и совершенно были ему не в тягость, даже нравилось, когда они в благодарность с пущим рвением принимались за свои труды, а те только дивились эдакой бездумной щедрости и хозяйской доброте, покрывая славу боярина славословиями и здравницами (тост), подобно драгоценным каменьям в венце властелина. А эти премудрости житейские, изрекаемые ею время от времени, незримое сопереживание простому люду, самопожертвование, забота о других!