Анчутка (СИ)

Недолго он бегал по опушке, среди палаток малых и великих. Заметил её издали. Ещё бы не приметить — малявка какая-то прыгает возле мужей ратных, пытаясь тех растолкать. А те в свою очередь отталкивают её, нервно гаркая.
Придерживая своё плечо, Олег склонился над трупом. Его лицо было обезображено, руки раздроблены, и вообще он больше был похож на мешок с костями нежели на кого-то другого. Даже Сорока, которая безуспешно пыталась пробиться сквозь плотное кольцо витязей, навряд ли его узнала.
  
— Уберите её уже отсюда, — гаркнул Олексич.
— Федька, займись ей, — вполголоса распорядился Мир вечнозевающему конюшему, из под опеки которого в который раз Сорока убегает.
Сорока совершенно не желала уходить. Она толкалась и брыкалась, чтоб пробиться, желая хоть единым глазком глянуть на него, удостовериться в его смерти лично, но эта стена, сомкнувшаяся над убитым, не давала возможности протиснуться. А тут ещё Федька, выслуживаясь перед хозяином, отволок назад.
— Ты сказала, шо одёжу изодрала, когда с Лютым гоняла — выходит обманула?! Да шо ты за человека такая, а? Мирослав Любомирович тебя оберегает как зеницу ока, гостинцы тебе передаёт, заботится— от работы тяжёлой бережёт. Не хочешь яблоки — вот тебе смоквы, не хочешь в терему спать — иди в книговницу. А у него, между прочим, свадьба скоро, а невесту всё ж не так как тебя привечает. Тебе это ни о чём не говорит? — без остановки трындел конюший. — Ну шо ещё? — услышав шмыганье носом, наконец, посмотрел на мокрые от слёз глаза Сороки и тут же свои опустил, всегда так делая перед ней, боясь встречи глазами. — Ты тоже думаешь, шо это Храбр? — спрашивает, а та покрутила в разные стороны головой. — И я не верю, — оглянулся по сторонам, мимолётно размышляя о чём-то, а потом махнув рукой, произнёс:
— Добро, только поклянись своим батюшкой, что с места не двинешься. Я постараюсь, что-нибудь разузнать.
Сороке ничего не оставалось делать, как смиренно сидеть в палатке Мирослава и дожидаться Федьку, который, как только усадил ту на мягкие тюфяки и впихнул в руки щанки, побежал назад, обещая принести вести, как только что-либо разузнает. На этот раз убежать Сороке не предвиделось — два амбала с обнажёнными мечами охраняли вход, не с упуская своих соколиных глаз с ряженой девицы, да ещё и клятва данная Федьке на кресте.
Сорока выглядывая сквозь щель сомкнутых пол палатки, куталась в пыльник. Она безрезультатно пыталась согреться, испытывая невообразимый озноб, и всё же внимательно следила за настроением собравшихся дружинников, пытаясь услышать, даже через такое большое расстояние, о чём те говорят.
— Это половец, не иначе — у них опушка на стрелах всегда имеет округлый срез и трёх лопастная. А ещё вот этот узел, — тысяцкий Олегу показывает маленький узел под булатным пером стрелы из колчана, что принесли вместе с мертвяком. — Стрелы они делают иным способом, не как мы.
— Храбр тоже так делает, — заметили в толпе.
— Я бы сказал, что это и есть его стрелы.
— Один в один! — кто-то распознал их. — Я сам ни раз смотрел, как он их мастерит.
— Наконец нашёлся, — кто-то пнул мертвяка в бок, но тот лишь слегка поколыхался, ничего не отвечая. — Ах ты, мразь! — последовали плевки в его сторону.
— Одним словом — шкура продажная! Гадину на груди пригрели, — гудели мужи ратные.
— Да не может быть, что это Храбр! — вставил и Олексич. — Он в разъездах бился с ними. Стольких укокошил! В последнее время ватажники даже утихли! Да и к Олегу прислушивался, вечно в глаза тому заглядывал, словно сын отцу!
— Но может он за этим и проник к нам в детинец, — произнёс свои предположения Гостомысл, но явно высказываясь за Военега, потому что в этот момент скосился на него. — Он с ним сблизиться хотел… Там не удалось наместника убить, так он здесь решил…Заманил на охоту… — навязчиво давил на окружающих его воинов.
— Только не подрассчитал чуток — стрела под копыта Лютого упала.
— Но всё же ему удалось навредить наместнику, — загомонили наперебой.
— Плохой из Лютого заряжающий: то на дыбы от стрелы встаёт, то от куропатки бежит сломя голову.
— Сорока тоже сказывала, как тот галопом носился, — поддержал кто-то.
— Сдался вам этот конь! Он тут ни при чём, — загалдели. — А вот Сорока вместе с этим степняком пришла! — не унимались дружинники, давно и её подозревавшие в чём недобром, и явно с чей-то указки.
— Она здесь ни при чём! Её тоже… — видя медления Мирослава и не понимая его бездействие, возмутился Извор, и осёкся не договорив, но всё же взгляды северских да и полян, прибывших превеликим числом в Курск ради именин, приникли к нему.
— Договаривай, сын, — надавил голосом воевода, одарив Извора не менее тяжёлым взглядом, допытывая того, понимая, что он что-то скрыл.
— …он верно и её обманул. Он скорее всего просто воспользовался ею, чтоб проникнуть в детинец. Она его и не сразу признала. И идти она сюда не хотела. Когда мы её в город вели, она путы сняла и убежала бы, сам видел, только Храбр не дал ей, и потом тоже убегала, только он её возвращал в детинец.
— Может и верно, — опять загалдели. — Она избегала его вечно, а он за ней по пятам ходил, как сыч надутый. А последнее время даже и не говорили они.
— Воспользовался, говоришь, — шумно вздохнул Олег, и прохрипел, верно растормошив сломанную ключицу. — Как Лютый? — перевёл разговор с себя на любимого коня.
— А шо с ним будет! Ни царапинки, — отчеканил Федька.
— С утра в Курск двинемся, а этого с собой, — наместник имел ввиду обезображенный труп. — Повесить на главных вратах.
На стоянке вскоре немного поутихло, дружинники разошлись по своим палаткам, некоторые ещё что-то обсуждали возле костров, но лишь едва слышно, чтоб не побеспокоить наместника, да и всем не до веселья было, узнав о предательстве их чёрного полоза, как за глаза называли они Храбра. Одни проклинали его, другие не верили, что он мог так поступить, ведь с одного котла столько раз ели и один хлеб преломляли. Но и они вскоре разбрелись, осталась только охрана возле палатки наместника, да вокруг по местам возле костров, а вот возле широкой палатки воеводы была сутолока, но всё чинно, тихомолком.
Сорока тоже уснула, сморённая сегодняшними происшествиями — неудивительно — купание в воде, окрашенной осенним подступом, после того как резвый бег разгорячил тело, в добавок недельное самоистязание с длительным недосыпом, привели к тому, что у той поднялся жар с сопровождавшим его бредом. И не было понятно от чего тот бред, то ли от жара, то ли от перенесённого потрясения, когда всё же уговорив Федьку, пошли посмотреть мертвяка. Тот поначалу и не соглашался вовсе, но поняв, что Сорока не угомонится, уже давно распознав её упёртую натуру, провёл ту к возку на который того уже погрузили.
Она тогда с лёту к тому бегом ринулась, да когда разглядела получше, пошатнулась. Пару шагов ступила и упала без сознания. Мирослав тогда Федьку чуть не прибил, когда узнал, что девку на такие вещи повёл смотреть. Сороку под колени и спину подхватил, а сам измождённый, но силы собрав, до своей палатки донёс, ни разу на колено не встав.
Положил её на походное ложе. Только с долю времени постоял в нерешительности. Потом навис над девицей, прислушиваясь к её бредням — мало что можно было понять — спутанные фразы, то на славе, то обрывки слов на половецком.
Понимая, что девица всё ещё находится в сырой свите, Мирослав попытался стянуть её через голову. Сорока в ответ жалобно простонала. Остановился, отдёрнув руки. Унимает судорожное дыхание, а оно не желает усмириться — в груди сердце бешено бьётся, желая верно рассказать всему свету о своей неуёмной страсти.
  
Притянулся к ней вновь, замешкался, верно оправдывая свои зазорные действия. Немного поразмыслив, достал засопожник, осторожно поддел шов посередине свитки и, весь испариной покрывшись, вспорол его. Откинул свежесрезанные полы в стороны дрожащими вовсе не от холода руками. Сорока, сквозь сон почувствовав прохладу, глубоко вздохнула, задержав дыхание. Наполнила грудь, что Мир помыслив о пробуждении той, руки за спину спрятал и готов был испариться от неловкости. Грудь опала на выдохе. Спит дальше, только с губ слетевшим выдохом лёгким слегка поколебала воздух.