Анчутка (СИ)

— А я на капище ещё раз гляну, там может заночевать решила, — Извор побратима своего успокаивает, видя как у того от переживаний губы в тонкую полосу сжались. — Да если не обрящешь, в детинец воротись, завтра как рассветёт искать сызнова станем — уже не видно ничего. Дивия (богиня луны) не благосклонна к мужам, даже не вышла подсобить, покровительствуя этой девице, — последние слова Извор уже только себе сказал — Серый со своим всадником нёсся во весь опор, скрывшись в темноте.
  
Извор жижу с себя стряхивает, а она к рукам липнет, коня под узду взял, да пешим пошёл, на обе ноги прихрамывает. Решил что до капища не дойдёт, разворот принял, да к Курску зашагал, но не скоро он так до города доковылял. На подступах на берегу постоял, желая омыться, да уж застращался ночью в воду лезть — мавки (русалки) к осени проказничать начинают, до смерти защекотать могут. Думал на отчий двор идти, там бы слова никто не сказал, появись он в таком виде, но гордость возымела, к детинцу двинулся. А там вольно прошёл — ворота отворены, светочи горят, вратники поодаль в кучку сбились — обсуждают что-то. Извор издали обозначился. А вот возле наместничьего двора ор стоит. То Олег Любомирович лютует. Благо Мирослав у отца меч отнял, чтоб ненароком тот, весь день брагу пивши, зачастивши с сим пагубным пристрастием после побега Зимы о забытом деле вспомнив, кого не порубил невзначай, но тот всё одно за плеть схватился.
— Где он? — орёт. — Я с него шкуру спущу! — это он конюшего ищет.
А Федька сидит на сеновале, с головой в сено зарылся, трясётся, пока Олег Любомирович по двору носится, матюгами всех кроет: и Лютого, и Сороку, и Федьку. Сына только не приплетает — слухи лишние ни к чему.
— Батя! Я во всём виноват! — Мирослав гнев того осаживает, а Олег слушать ничего не хочет — так разошёлся, ничем не пронять. Что и говорить, любил Олег Лютого шибко. А вторая потеря ему как нож по сердцу.
— Едут, — кто-то из кметей сообщил о приближении к детинцу погонщиков (погоня).
— Эй, Федька, слышишь? — гаркнул наместник во все стороны разом. — Молись всем богам, которых знаешь, ежели без него идут, я тебя сам оседлаю, да пущу тебя до самого Переяславля на карачках вместо Лютого!!!
Сам за ворота вышел.
— Ну?! — с нетерпеливостью тех опрашивает.
Разъезд молчит, а что те скажут, Олег и сам видит, что без Лютого.
— Ушли видимо, — оправдывается Олексич.
— Иии? Зачем же назад вернулись?
— Кони вымотались, да и темень вокруг — ничего не видно….
— Извор с Храбром где? — Мирослав тех не нашёл среди дружинников.
— Они вперёд ушли… А нас отослали, сказывали, что ещё в одном месте посмотреть хотят.
— Куда ты? — отец остановил своим рыком сына, который за гнедкой в конюшню уже было побежал. Подошёл к нему, да ворот его на кулак намотав, к себе притянул, да тише на ухо добавил. — Не хватало, чтоб ты за сенной девкой перед свадьбой по полям носился. Мы с тобой уговорились ведь, чтоб всё гладко прошло, без зазоринки.
Отец с сыном взглядами мерятся, один жаром сердца пыхает, другой — гневом и брагой. Даже слышно было их дыхание, в повисшей тишине, да цокот копыт за частоколом.
Оба разом медленно головы свои к воротам свернули. Смотрят и глазам не верят, словно видение им чудится — Сорока на Лютом верхом сидит.
— Случилось чего?! — та вид удивлённый сделала. — Задержалась немного, Олег Любомирович. Помилуй меня, бога ради.
— Ты как смела Лютого увести без дозволения?! — казалось, что воздух поколебался — это наместник силу голоса своего показал.
— А что ж Мирослав Ольгович, не сказал?! — вроде удивилась, а помянутый брови кверху поднял. — За Курском, — тому в глаза не смотрит, — были, там по степи погоняли немного. Уже возвращаться хотели, да кабанчик из лесу выскочил?
— Кабанчик?
Олексич с десятскими переглянулся, все как один мужи дюжие, один как замухрышка, вот он ему и шепнул:
— Загон один порушили. Теперь носятся, людей пугают.
— Козы пасконник весь перетоптали, — другой добавляет, так чтоб Любомирович не слыхивал.
— Я не знаю кто больше испугался кабанчик, Лютик или я?
— Лютик? — гнев наместника только усиливался.
— Несёт через луг, а там куропатка из под копыт его как выскочит! — у нас удобное для разноса место не спросила. Лютик тогда…
— Лютый! — наместник гаркнул, ту исправляя, не мирясь с новым именем своего верхового. Брови свои широкие на переносице смежил, взглядом тяжёлым ту одаривает, а она из седла соскользнула, руками машет, дальше бает:
— Лютый в сторону, я набок. Несёт, себя не помня, я с боку болтаюсь — еле держусь. На дорогу выбежал — там возок, кляча, я ору: тпррру!!! а ему хоть бы хны, дальше несёт. Впереди дубрава, думаю, сейчас или по деревам меня размажет или веткой низкой снесёт. А он перед дубами разом как вкопался! — чуть через голову не перелетела, — заливает, только закусывай. — Так нагонялись, что оба умаялись. Отдохнуть решили в перелеске, да мы с ним оба и заснули, только на закате очухались, — караковый головой закивал, словно у Олега прощения просит, слова Сороки подтверждая. — Ты, боярин, — Сорока страх совсем потеряла, — такого жеребца зазря в деннике вечно держишь. Самое большое что, ходом идёшь на нём, а он заряжающий, ему выездка надобна. А то как случись что…
Олексич через плечо три раза плюнул, да и некоторые суеверные вои тому примеру незамедлительно последовали. Олегу и сказать больше нечего, плечи расправил, фыркнул, что конь, да слегка шатаясь к хоромам направился. Тиун того под локоток ведёт и участливо слушает, что тот ему бурчит. Тиун от боярина знатного к Сороке метнулся:
— Чтоб в терему в таком виде не появлялась…Чтоб не видел тебя и не слышал, поняла? Затихни где-нибудь.
— Так может мне и уйти вовсе! — вроде не громко сказала, да в тишине всё ж отчётливо слышно.
Наместник остановился, да с разворота плётку от себя отшвырнул в её сторону, кулаки пудовые сжал, весь побагровел.
— Прочь! — рявкнул, пошатнулся, за грудь взялся.
Сорока с места снялась да на задний двор бегом, только пятки сверкают. Подле поленницы сидит, щепки перебирает, от кручинушки губы скривила, сквасилась, но не плачет. А что? Сама ведь пришла, чего уж реветь. Недолго так сидела — с чёрного хода в калитку кто-то ломиться начал, да и ломится как-то не смело, а потом и вовсе стих.
Верно когда Сорока родилась ей любопытство раньше страха было дано — подошла к калитке, и так в щель смотрит единым глазом. Темно там, не видно ничего. Поближе льнёт, да как отпрянет— с той стороны на неё смотрит кто.
— Эй, — оттуда тихо так в щель шепчет.
— Кто ты? Чего надо? — Сорока к щелке вернулась.
— Извор я, пусти во двор…
— А, это ты?! А что ж с главных ворот не идёшь? — выпрямилась, руки узлом на груди сплела, громко сказала не таясь.
— Сорока?! — и тот узнал. — Откуда здесь? Мы коней своих вусмерть загнали, ищем тебя всюду.
— А где мне ещё быть?! Храбр где? — в щёлку опять смотрит.
— Храбр на последок в землянке ведуна хотел посмотреть, а я раньше пошёл. А возле детинца уже хотел спешиться, да в коровий помёт спрыгнул — не под стать мне в таком виде пред воями появляться. Пусти, говорю…
Калитка скрипнула.
— Возле детинца, говоришь? Спешиться хотел? — с усмешкой та, сама вся чумазая, вопрошает выглядывая из-за калитки, а её русая коса вся насквозь мокрая да не весть в чём перемазанная, даже чешуя виднелась, на бок с плеча скользнула.
Стоит и Извор, не шелохнётся. Всё кажется ему, что было это с ним когда-то.
Сорока прыснула того увидев, нос двумя пальцами сжала. Извор вида не подал— недосуг ему с сенной спор затевать. Только её презрительно так измерил, ноздрами зашевелил, к ней притянулся, а от той тиной несёт, да рыбой:
  
— Как есть — кикимора, — головой крутанул пару раз — наваждение и рассеялось, да, хоронясь от дружинников, во двор ступил.
***
А на утро не было яблочка. И под соломенной подстилкой не было, и возле тюков. Искала Сорока, не нашла.