Анчутка (СИ)

По возвращению в кузнецкую слободу, которая была расположена на берегу Тускари, они уже даже и не прятали своего чувственного влечения друг к другу и только косые взгляды черни заставляли их проявлять хоть толику предосторожности, не давая разрастись ненужным слухам.
Только где уж сдержаться слухам — дошли те до Злата. Тот запер неразумную дочь в избе, да челядинку приставил. А Неждана её уговорила — бусы стеклянные подарила, да и к Военегу перед его отъездом бесстыдно наведалась в избу, где остановилась киевская дружина.
  
— Через месяц жди, свататься приеду, — оторвавшись от манких губ, томно промолвил Военег той на прощание, подгоняя девицу прочь от себя в предрассветный сумрак.
Отведя глаза от округлых бёдер, уходящей вдаль Нежданы, Военег развернулся и встретился с вопросительным взглядом матёрого бранника (воин), недовольного короткой задержкой их отъезда — дружина уже с годину как на конях ожидает, пока ближник их не утешиться вдоволь в объятьях северской полюбовницы.
— Что, больно по сердцу пришлась — свататься собрался — люба? Смотри, а-то как митрополит узнает, князя вынудит тебя до конюшего унизить.
— Борис, ты верно с вечера пива перепил?! Где я, и где любовь эта?! — зареготал, похлопав того по крутому плечу. — Я пока разума не лишился, чтоб дочь кузнеца к себе брать!
Собрав обозы, на рассвете двинулись в Киев, оставив Неждану и все её несбыточные надежды на лучшую долю в стольном граде далеко за собой, в Курске. А когда в назначенный срок Военег не вернулся, утренняя тошнота впервые сообщила Неждане о том, что она понесла. Теряясь в своих сумбурных мыслях, не зная, как поступить и кому открыться, она по научению повитухи она пришла на двор подвоеводы Позвизда, имея умысел воспользоваться мужским любострастием.
Трудностей не возникло — Дара, жена Позвизда, была её лучшей подругой, и их отцы тоже были ближниками, и ремесло у них тоже было одно на двоих. В добавок Дара была брюхата. Носила своё бремя Дара тяжело, часто была бессильна, а повитухи, делая мрачные лица, крутили головами и говорили, что богам не желанно дитя, которое та носила под сердцем и всё чаще предлагали Позвизду дать отвар, чтоб очистить слабое чрево его жены. Безмерная любовь к ней ведь действительно могла подвинуть сотского на такой шаг, только Дара заставила своего мужа перед Богородицей поклясться, что тот не посмеет её опоить.
Вот и в тот вечер Даре недомогалось, было трудно дышать, сердце в груди билось так и сильно, и гулко, что казалось, его сейчас разорвёт. Проявляя беспокойство о любимейшей подруге, Неждана допоздна оставалась в её одрицкой и заночевала в сенях.
Ночь всегда покрывает тех, кто не страшится её мрачного одеяния. Прячет их грехи и замалчивает предательства и неправды. Кривда же, её верная поспешница, таким во всём покровительствует.
Неждана слегка толкнула дверь в клеть, где спал Позвизд не желающий своим храпом побеспокоить с таким трудом уснувшую супругу. Вслед за верхней рубахой, с её белых покатых плеч на глиняный пол соскользнула и шёлковая сорочица, и, лишь прикрытая россыпью льняных, слегка волнистых волос, Неждана прильнула к мужскому боку. Немного обождала, скорее всего унимая своё колебание и, сдерживая дрожь тела, просунула нежную ладонь под тонкое одеяло.
— Пошла прочь, — не размыкая глаз, прогремел Позвизд, крепко, до хруста костей стиснув её пальцы, не давая себя более ласкать.
Трясясь от страха, Неждана, подскочила с места и, лишь успев схватив в охапку свою одежду, желая и вовсе провалиться под землю от стыда, выскочила из клети в чём мать родила, столкнувшись во дворе с сенными девками, которые суетливо забегали по двору от нового недомогания своей госпожи.
На утро в Курске только немой не судачил на счёт Позвизда и Нежданы. Пересуды всё больше походили на перемывание костей завистнице, которая охмурила бравого подвоеводу, не желающего смириться с такой кволой женой.
Позвизд, как ни старался оградить супружницу от пагубных для её здоровья слухов, не смог сдержать все болтливые языки.
— Не был я с ней, — Позвизд стоял на коленях возле подлавки на которой сидела его любимая жена, и заглядывал в её светлый лик. Та, не обращая внимания на виноватый взгляд супружника, любовно гладила его волнистые волосы. Вдруг в миг она замерла и вся засветившись счастьем, который пробивался изнутри, заворожённо шепнула:
— Шеве́лится.
Позвизд, сам просияв, трепетно положил свою большую ладонь на её округлый живот и дёрнул усом в радостной улыбке, ощутив лёгкий толчок.
— Даже если и был, что с того, — продолжила Дара безразлично, покрыв своей ладонью его.
— Не веришь? — произнёс тот с досадой.
— Весь Курск судачит, что ты её обрюхатил. Злат волхвов подговаривает, чтоб против тебя бунт учинить. Не уж-то думаешь, что оставят нас в покое? К тому же Неждана — подруга моя, она хоть и жадная до денег, только и наивная. Видно кто из киевских её заломал, вот и не призналась, да и не догадалась бы сама под тебя лечь, ума бы не хватило— подговорил кто.
— Я перед Богом единым клялся одну тебя любить.
Дара нежно улыбнулась и, взяв его мохнатые щёки своими мягкими ладонями, продолжила увещевать, заглядывая в его голубые, почти прозрачные глаза.
— Тебе по статусу давно нужна вторая жена. Дружинники уже тебя на смех подняли, что немощный, лишь одной женой довольствуешься.
— По статусу… Они до сих пор на капище любомиры устраивают, петушиной кровью идолов окропляют. А я крест ношу! — постучал себе по груди.
— Возьми её в терем, — говорила вкрадчиво, не желая обидеть, а ища выгоду в сложившейся, не особо приятной, ситуации. — А епископу на исповеди всё откроешь — он поймёт, ещё скажет, что добродетель творишь, дитё невинное не губишь.
— Мне всё равно, что судачат. Я лишь тебя одну люблю, и никто мне не нужен более, — Позвизд оставался непреклонным.
— Коли возмёшь её, в глазах дружинников уважение взыщешь, и мне по хозяйству тоже помощь нужна, а она счёт знает, да расторопная.
— Да что ж, я чужое дитя ро́стить должен?
— Дитя её скрой, коли признается, что не твоё, а на своём стоять станет, пусть наместник из Киева со своими кметями и сотскими сам разбирается — она и не посмеет учинить что против — позора не захочет.
***
— Любава — твоя сестра, — продолжил Военег свой рассказ. — Она всего лишь плод моей молодецкой неуёмности. Я и был-то с Нежданной пару раз от силы. А по дороге из Курска в Киев наш обоз был разграблен половцами во главе с Кыданом, он тогда ещё не был ханом, так — сынок чей-то знатный. — Военег говорил не громко, пытаясь вызвать у сына понимание своих действий. — Мы с Борисом только бежать смогли, тем и в живых остались. А в Киеве князь с нас потребовал, чтоб всё вернули. Отец мой выплачивать не стал, сказал, что я — позор его.
— Дед был прав — ты бросил свою дружину, — вставил колко.
— Олег, брат мой, тогда в Переяславле был — ему пришлось всю вотчину, всё имение Ярославу заложить, чтоб нужное собрать. Если бы ни Олег, по миру пошёл бы, робом бы сделался, и ты со своей матерью тоже. Вот так я младшему брату, сыну робыни, — рыкнул в сердцах, — услуживать стал.
— Значит Позвизд воспитывал мою сестру, как простую робычицу (дочь рабыни)?
— Когда я прибыл сюда из Переяславля, Неждана уже стала супружницей Позвизда. Они повенчались, через год после того, как он овдовел, — закончил Военег. — Он держал мою дочь в терему, подальше от посторонних глаз. Я узнал о всём слишком поздно, что бы что-либо предпринять.
— А дочь Позвизда? — Извор слушал его рассказ очень внимательно.
  
— Она просто путалась под ногами, — Военег о чём-то задумался.
— Путалась?! — в голосе его сына резко надломилось.
Чувства недоумения и закостенелой обиды, переполняющей его, наконец, ощутили свободу. Исказив лицо праведной яростью и подхватив меч, он обрушил клинок на отца.
— Пойми, я делал всё это ради тебя! — Военег выдержал рубящий сверху, отразив удар с присущей ему проворностью.