Беглый в Гаване (СИ)

Он обернулся, задержался на месте, как будто почувствовал — сейчас будет что-то важное.
— Слушаю, — просто сказал он.
Я указал ему на лавку у стены, мы снова присели, но уже без медицинской цели — просто два человека среди тропической ночи, с комарами и лягушками.
— Куба ведь добывает немного золота. Немного — это до тонны в год. Серебра — чуть больше. Но не это важно. Представьте: из этого металла мы начинаем чеканку инвестиционных марок. Не просто в виде слитков с гравюрами, а пазлов. Каждая такая «марка» — это комплект, составленный из кусочков: одна десятая унции, четверть, половинка и целая. Всё — стандартная 917-я проба. Только форма не круглая, а как у мозаики — с выступами и выемками.
  
— Игрушка для нумизматов? — прищурился генерал.
— И не только для них, этим могут заинтересоваться филателисты. Было бы не плохо создать моду на этот продукт среди богатеньких… Один-два пазла каждой серии делаем крайне малым тиражом, да еще с редкой чеканкой или микрогравировкой, доступной только через покупку нескольких комплектов. Кто хочет собрать полностью — будет вынужден скупать больше пазлов. Возникает эффект коллекционной гонки. Одновременно — это чистый, инвестиционный драгметалл. То есть, даже если никто не собрал ничего — всё равно остался инвестиционный актив, который можно использовать как залог. Возможно возникнет вторичный рынок таких пазлов…
Он молчал, слушал.
— Основной рынок — Европа, Канада, немного — Австралия. Ставим ограниченный выпуск. И ещё — даём скидек тем, кто платит банкнотами мелких номиналов. Один или два. А вот это уже — материал для перепечатки. «Помощник» перепрофилирует линии на орбите, и у нас будет целый архив для нужд…
— … для нужд будущих сделок, — подхватил генерал. — И это будет не просто игра с золотом, а игра с мозгами покупателей.
— Да. Лотерея и инвестиция в одном флаконе. Золотой капитализм — по-кубински.
Он медленно выдохнул, вглядываясь в темноту сада.
— Ты становишься опасно полезным, Костя. Если Москва узнает о твоих идеях, тебя либо уволят, либо возведут в сан…
Я усмехнулся:
— Главное — чтобы не расстреляли. А всё остальное — дело вкуса.
Он встал.
— Над этим надо неспеша подумать. Но в первом приближении, мне твоя идея нравится. Но на это нужно благословение не от Рыжова, а от людей выше. Гораздо выше. И немного удачи.
— А если это проворачивать под кубинским флагом?
Ответом мне был очень тяжелый взгляд моего командира.
Он ушёл, а я ещё долго сидел под звёздами, представляя, как в Европе скупают наши «пазлы», охотясь за редкими фрагментами. А где-то в орбитальном отсеке мерно гудел 3D принтер, готовый вдохнуть вторую жизнь в американскую мелочь.
  
Глава 27
 
После разговора с генералом, я с Инной спустился к набережной. Жара уже сдала позиции, а влажный бриз с залива приносил с собой аромат водорослей, бензина и гаванских сигар. Волны лениво обнимали каменные плиты Малекона, уличные музыканты перебирали струны, в воздухе звучала сальса, перемешанная с легкой грустью Карибов.
На ней было простое светлое платье и тонкая шаль на плечах — ей шло быть на юге. Особенно вечером. Инна взяла меня под руку.
— Мы как будто в кино, — тихо сказала она. — Только не знаю — это драма, триллер или история любви.
— Возможно, всё сразу, — ответил я.
Мы шли вдоль старых домов, балконы которых были усыпаны бельём, как флажками на регате. Прохожие лениво обсуждали политику, бейсбол, очереди за сахаром и курс песо на чёрном рынке. На лавках сидели парочки, а в переулках пытаясь разъехаться пыхтели старенькие «Плимуты».
Я заметил его почти сразу — мужчину в бежевой рубашке и синих брюках, с газетой в руках, в который раз прошедшего мимо нас. Он не смотрел в упор, но взгляд его всё же скользил по нашему силуэту, словно отмечал ритм шагов и интонацию голоса.
Инна тоже это заметила — рука её чуть крепче сжала мою.
— Кто он?
— Возможно, просто прохожий, — ответил я. — А может — кубинский «сосед». Или тень с дипломатического фуршета.
Мы остановились у парапета, глядя, как по ту сторону залива на маяке мигают огни. Где-то там — базы, проволока, антенны, тень Америки. Здесь — кубинский гул, жёлтые фонари и подозрительность, успешно выросшая до уровня паранойи.
— Тебе здесь нравится? — вдруг спросила она.
— Здесь? С тобой — везде нравится. А вообще… — я оглянулся на город, — тут всё как будто ждёт чего-то. Как и мы.
К нам подошёл пожилой мужчина с корзинкой цветов — явно местный, может живет тут не далеко, а может и засланец. Он посмотрел на нас и, улыбнувшись, сказал:
— Una flor para la señora. (Один цветок для сеньоры.)
Инна взяла белую гардению. Я подал монету. Старик исчез, будто растворился в вечернем воздухе.
— У нас появился знакомый, — сказала она.
— Один из тех, кто не просто продаёт цветы. А может быть — наоборот.
В этот момент в ухе коротко щёлкнул нейроинтерфейс. «Друг» не стал говорить — только метнул через зрительный канал полупрозрачную пометку: «Идентифицирован. Отслеживается. Без отдельного указания не вмешиваюсь. Только наблюдение.»
Я ничего не сказал. Просто кивнул сам себе.
— Домой? — спросила Инна.
— Домой, — подтвердил я. — А завтра — снова в бой. Но только после кофе.
Мы пошли обратно, оставляя за спиной тёплую набережную, стук шагов преследующего и ощущение, что на Кубе ночь — это не время отдыха, а всего лишь смена декораций для новой сцены.
* * *
Ночь выдалась тихой. Только вдалеке лаяла собака, и в воздухе всё ещё висел аромат перезрелых плодов и свежевыстиранного белья. В комнате царил полумрак — на тумбочке тихо тикали часы, отражая на потолке огонёк от будильника. Я лежал на кровати, не спеша переберая в голове свои заметки через нейроинтерфейс. В голове ещё звучали слова генерала после сеанса — состояние у него почти как у лося в брачный период, говорит, даже спать может с открытым глазом. Значит, всё не зря. Инна вышла из ванной, укутанная в большое махровое полотенце, с сырыми волосами и влажным румянцем на щеках. Подошла к кровати и, присев, посмотрела на меня внимательно.
— Отдыхаешь? — её голос был спокойным, но с той самой, хорошо знакомой ноткой… упрёка?
— Не совсем, просто перебираю кое-что в голове, — повернул к ней голову. — Генерал ушёл довольный, состояние у него как у подготовленного астронавта. Даже не ворчал, представляешь?
Она присела рядом, поправила волосы.
— Мне тут подумалось… — она замялась. — Ты ведь не собираешься… в кадры?
Я чуть улыбнулся:
— Ты про сегодняшнее приглашение от советника?
Инна молча кивнула.
— Слушай, я не рвусь туда. Не моё это. Вся эта бюрократия, погоны, командная вертикаль. Я слишком много знаю, чтобы играть во все это.
Она заметно перевела дыхание, облегчённо вздохнув.
— Я просто боюсь, Кость… Не за то, что ты станешь каким-то другим. А за то, что тебя всё больше не будет рядом. Там ведь… другая жизнь.
Я посмотрел ей в глаза — большие, уставшие за день, но ясные, как всегда. Те глаза, в которых я находил свою точку опоры, когда всё казалось чужим и враждебным.
— Я с тобой. Всегда. И мне здесь интересней — лечить людей, ездить по ВУЗам, чем быть на службе и носить погоны. Мне и белого халата за глаза.
Она медленно улыбнулась, прижалась ко мне и прошептала:
— Тогда ты заслужил… не просто ужин.
Я успел только кивнуть, как её губы коснулись моих, и в этот момент весь свет луны, отражённый в шторе, рассыпался по нашей спальне, как по воде.
Это была ночь — мягкая, как тёплый песок на побережье, тягучая, как хороший ром, и жаркая, как день в середине кубинского лета. В такие ночи не нужны слова, только дыхание, касания и то внутреннее тепло, которое не продаётся, не передаётся, не симулируется.
  
Мы уснули под утро, не вымолвив больше ни слова, но поняв друг друга лучше, чем когда-либо.