Опасна для себя и окружающих

Некоторые девочки все равно вскрикнули. Мальчишки сгрудились вокруг, чтобы помочь ей встать.
— Расступитесь, дайте ей вздохнуть! — закричала я.
Ребека перевернулась на бок. Я склонилась рядом и положила ей руку на плечо:
— Ты не ушиблась?
Ребека моргнула. Лицо у нее стало пунцовым, а в глазах стояли слезы.
Я помогла ей встать, за руку отвела в ванную и закрыла за нами дверь. Вытирая Ребеке слезы, я понимала, что она плачет не от боли: говорю же, ковер был мягкий. Нет, Ребека плакала из-за того, что праздник бесповоротно испорчен, и хоть я уверяла ее, что все будет хорошо, мы обе знали: Гэвин ни за что не поцелует зареванную дурочку с шишкой на голове и потекшей тушью. В дверь постучала Эйприл и предложила поправить Ребеке макияж, но Ребека крикнула: «Нет!» — она хотела, чтобы ей помогла я.
— Не надо было мне ее приглашать, — злобно прошептала мне Ребека.
Когда мы вышли к остальным, никому уже не хотелось играть. Гэвин обнял меня одной рукой.
— Несчастный случай, — сказал он. — Ты не виновата.
Я на секунду прильнула к нему, а потом сразу отошла. Ребека с тоской глядела на Гэвина, но глаза у нее до сих пор были на мокром месте, щеки пошли красными пятнами, а к губе прилип кусочек туалетной бумаги, в которую она сморкалась.
— Бек у нас крепкий орешек, — добавил Гэвин со смехом, постучав себе по лбу костяшками пальцев.
— Ребека, — поправила я, хотя подозревала, что она не возражала бы против данного ей Гэвином прозвища.
Я тогда осталась у Ребеки на ночь. Закрывая глаза, я видела, как ее длинные волосы рассыпаются по полу. Ее слезы еще жгли мне кончики пальцев. Дыхание Ребеки в спальнике рядом со мной было ровным и спокойным, как сейчас у Люси на другой половине палаты.
Я не виновата.
Несчастный случай.
  
четырнадцать
 
— Я измеряла комнату, — говорю я на следующее утро после завтрака.
Люси понимает взгляд от утки:
— Что?
— Вчера, когда мы вернулись с обеда, я ходила по комнате, и ты еще спросила, что я делаю, помнишь?
Люси пожимает плечами:
— Ну да.
— Я считала шаги, чтобы проверить, осталась ли палата такого же размера, как перед уходом.
Люси склоняет голову набок, будто совершенно нормально предполагать, что комната могла поменять размер.
— И как?
Я киваю:
— Все по-прежнему. Но мне она показалась меньше.
— Оптическая иллюзия. Ты к ней привыкла, пока тебя не повели вниз.
Мне не нравятся ее слова. Не хочу здесь ни к чему привыкать.
Я встаю и начинаю ходить. Сначала я не замечаю, что Люси идет рядом, но, посмотрев вниз, вижу ее ноги возле моих.
— Девять шагов на восемь, — говорит она.
Я отрицательно качаю головой:
— Восемь шагов на семь.
— Девять на восемь, — настаивает Люси.
— Восемь на семь.
— Девять на восемь. — Люси скрещивает руки на груди.
Внезапно я вспоминаю, что она ниже меня. Ноги у нее чуть короче, так что и шаги не такие длинные.
Везет же Люси. Для нее комната немножко больше, чем для меня.
В тот момент, когда доктор Легконожка приходит на следующий сеанс (утром? днем? разве уследишь?), мы с Люси обе стоим на одной ноге, держа вторую на весу перед собой, чтобы проверить, насколько у меня ноги длиннее.
Движения Люси напоминают танец. Я похожа на человека, который впервые занимается йогой.
— Что тебя так развеселило? — спрашивает доктор Легконожка, заходя в палату. Сегодня ее улыбка выглядит искренней, а не фальшивкой из набора приемов мединститута.
И все равно я не отвечаю. Не хочу ей признаваться, что меня волнует размер палаты.
Так что я сажусь на край своей кровати и молча жду.
Стивен делает шаг в сторону, частично освобождая проход, и доктор Легконожка возвращается в коридор. На секунду я решаю, что сейчас она отведет меня на сеанс к себе в кабинет, что я заработала еще одну привилегию, помимо обеда в столовой. Тут мне приходит в голову, что я не знаю, как Стивен пишет собственное имя — Стивен или Стив, но все это время я думала о нем именно как о Стивене, потому что мне больше нравится имя Стив, а Стивен мне не нравится совсем.
 
Я уже почти встаю с кровати, когда понимаю, что Стивен освободил дорогу не мне, а доктору. Она возвращается с новым пластиковым стулом.
Наверное, это своего рода жест доброй воли. Способ показать, что она доверяет мне даже при наличии не привинченной к полу мебели. Но все-таки доверяет не настолько, чтобы проводить сеансы у нее в кабинете или хотя бы без сторожа, который стоит в дверях, будто она президент, а он ее охранник.
Я сажусь обратно, пытаясь держать спину прямо, как Люси.
Устраиваясь на стуле, доктор Легоножка моргает. Должно быть, контактные линзы опять мешают.
— Приятно видеть тебя в хорошем настроении. — Она снова улыбается, и снова искренне.
— Когда есть с кем поговорить, сразу становится легче.
Она бросает взгляд на планшет с историей болезни. Моей историей.
— Я слышала, ты вчера за обедом сидела рядом с Анни.
Я киваю. Так вот как на самом деле зовут Рядом-со-мной.
— Мы хорошо поговорили.
— Правда?
— Почти как в нашей школьной столовой. — Я показываю рукой в сторону окна, которое, если я не ошибаюсь, выходит на восток.
Доктор Легконожка довольна моим ответом. Может, еще несколько дружеских обедов, и она придет к заключению, которого я от нее жду: «Это все чудовищное недоразумение».
«Ханне Голд тут не место».
«Ханна Голд и мухи не обидит».
Позади доктора Люси ерзает на своей кровати. Я улыбаюсь ей, чтобы показать Легконожке, что соседка мне совершенно не мешает.
Но вместо ответной улыбки Люси корчит рожицу и шутливо показывает мне язык.
Доктор Легконожка задает следующий вопрос, но я не могу ответить, поскольку слишком занята тем, чтобы не расхохотаться в голос. Не хватало еще, чтобы доктор решила, будто я несерьезно отношусь к сеансам.
— Язык проглотила? — спрашивает доктор Легконожка.
— Не совсем, — выдавливаю из себя я.
— Я спросила, хочешь ли ты и дальше обедать в столовой до конца недели.
— Да, — отвечаю я, хотя представления не имею, какой сегодня день и сколько осталось до конца недели.
— Наверное, приятно время от времени разнообразить режим дня, — замечает она, будто не сама придумала мне такое жесткое расписание.
— Вообще-то, — начинаю я, — мне тут пришло в голову, что время, проведенное здесь, можно потратить с пользой. Например, пусть учителя пришлют мне список книг на лето или еще что-нибудь.
— Но ты и так проводишь время с пользой, — возражает доктор. — Ты же разговариваешь со мной.
Люси ложится на спину и поднимает над головой книгу. Какой-то любовный романчик. Учителя его не одобрили бы.
— Я имею в виду такие занятия, которые пригодятся мне в обычной жизни. Знаете, чтобы не слишком отстать, когда я вернусь домой.
Доктор Легконожка качает головой:
— Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на работе, которой мы сейчас заняты. Учеба будет тебя отвлекать.
— Я могу сосредоточиться на нескольких задачах одновременно. Иначе как я, по-вашему, получала круглые пятерки и по математике, и по истории, и по французскому, и по английскому? — Я опять улыбаюсь, но Легконожка остается серьезной:
— Боюсь, за учебой ты слишком отстранишься от наших с тобой занятий.
— Так отвлекусь или отстранюсь?
Доктор не отвечает. Отлично. Я поймала ее на вранье. На самом деле ей все равно, отстраняюсь я или отвлекаюсь. Учеба — всего лишь очередное право, которое у меня отняли, еще одна привилегия, которую мне придется заслужить, как обед в столовой, душ или сеансы в кабинете.
Ну уж нет, доктор Легконожка. Я не допущу, чтобы в этих рвотно-зеленых стенах мозги у меня превратились в кашу.
Любой университет, куда я подам заявку, примет меня с распростертыми объятиями.
Может, я даже решу получить степень магистра.