Фермер: перерождение (СИ)

Первое. Создание образа. На выборах формируем имидж кандидата. В совхозе создаю репутацию толкового специалиста-новатора.
Второе. Работа с ключевыми группами. На выборах это спонсоры, журналисты, лидеры мнений. Здесь — партийные функционеры, хозяйственники, авторитетные колхозники.
Третье. Информационная политика. Вместо СМИ сарафанное радио, служебные отчеты, выступления на совещаниях.
  
Лампа начала коптить, фитиль поднялся слишком высоко. Я убавил огонь, протер стекло чистой тряпкой. В доме стало совсем тихо, только ветер завывал в трубе.
Я подумал о людях, с которыми приходится работать. Громов — типичный хозяйственник старой школы. Честный, работящий, но мыслящий шаблонами. Климов — партийный функционер, прагматик, ставящий результат выше идеологии. Лаптев — карьерист и интриган, готовый на все ради продвижения.
Каждый требует особого подхода. С Громовым нужно говорить языком производственной необходимости. Климова убеждают конкретные достижения. Лаптева можно только нейтрализовать, подружиться с ним невозможно.
Вот он, кадровый анализ:
Громов М. М. — союзник. Заинтересован в успехе совхоза, доверяет моим методам. Возможные риски — консерватизм, нежелание конфликтовать с районом.
Климов А. С. — потенциальный покровитель. Ценит результативность, не зациклен на идеологии. Может поддержать продвижение по службе.
Лаптев Н. П. — противник. Видит во мне угрозу собственной карьере. Необходимо держать под контролем, блокировать интриги.
Часы пробили час ночи. Пора бы спать, завтра рабочий день. Но сон не шел, слишком много мыслей крутилось в голове.
Я встал, подошел к самодельному книжному шкафу. Полки забиты книгами, купленными в районной библиотеке и книжном магазине. Труды классиков марксизма-ленинизма — обязательная литература для любого советского специалиста. Справочники по агрономии и механизации. Несколько художественных произведений.
Я достал с полки потрепанный томик Макиавелли. «Государь» — настольная книга любого политтехнолога. В СССР ее не переиздавали с 1960-х, но старые экземпляры можно найти в букинистических магазинах. Как я и сделал.
Открыл на заложенной странице: «Государь должен быть одновременно львом и лисицей. Лев не может защитить себя от сетей, лисица не может защитить себя от волков. Следовательно, нужно быть лисицей, чтобы распознать сети, и львом, чтобы отпугнуть волков».
Мудрые слова флорентийца актуальны в любые времена. В советской системе тоже нужно сочетать силу и хитрость, открытость и осторожность.
Политические технологии универсальны. Меняются только формы, а суть остается той же. Борьба за влияние, формирование коалиций, управление информацией.
Моя задача — адаптировать методы из будущего к реалиям 1970-х годов. Использовать знание будущего для создания устойчивых позиций в настоящем.
В дверь тихонько постучали. Кого это принесло так поздно? Егорыч, что ли?
Но нет, на пороге стоял пожилой мужчина в потертом пиджаке и кепке. Худощавый, жилистый, с прокуренными пальцами и внимательными глазами под густыми бровями. На лице сеточка мелких морщин, выдающая возраст и нелегкую жизнь.
— Виктор Алексеевич? — спросил он, снимая кепку. — Серафим Петрович я. Прошу прощения за поздний визит. Проходил мимо, смотрю, лампа горит. Слыхал про вас много, захотелось познакомиться. Чего откладывать? Разрешите?
Я вспомнил рассказы о местном ветеране партии. Серафим Петрович Волков, один из старейших коммунистов района. Вступил в партию еще до революции, прошел Гражданскую войну, участвовал в коллективизации. Сейчас на пенсии, но пользуется большим авторитетом среди местных партийцев.
— Проходите, Серафим Петрович, — пригласил я. — Чай будете?
— Не откажусь, — кивнул старик, проходя в дом.
Он оглядел нехитрую обстановку: самодельную мебель, книжные полки, портрет Ленина на стене. Взгляд задержался на томиках сочинений классиков марксизма.
— Читающий человек, — одобрительно заметил он. — Это хорошо. Без теории практика слепа.
Я поставил чайник на керосинку, достал из буфета банку с вареньем. Серафим Петрович сел за стол, достал из кармана пачку «Беломора».
— Разрешите? — показал он папиросы.
— Конечно.
Старик закурил, глубоко затянулся. В доме запахло крепким табаком.
— Значит, молодой специалист, — начал он, изучающе глядя на меня. — Из столицы к нам пожаловал. И сразу такие дела творить начал, террасы строить, дробилки изобретать.
— Работаю по специальности, — скромно ответил я, разливая быстро закипевший чай по стаканам. — Стараюсь принести пользу народному хозяйству.
— Пользу… — Серафим Петрович задумчиво покачал головой. — Слово хорошее. Только не все, кто о пользе говорит, ее на самом деле приносят.
В его словах послышался подтекст. Старый партиец что-то заподозрил? Или просто проверяет, из каких побуждений действую?
— А что вас настораживает в моей работе? — осторожно спросил я.
Серафим Петрович отхлебнул чаю, тщательно обдумывая ответ.
— Настораживает… — протянул он. — Да не то чтобы настораживает. Удивляет скорее. Редко встретишь молодого человека с такой основательностью. Обычно молодежь торопится, хочет все сразу и побыстрее. А вы как-то по-особому действуете. Планомерно. Как опытный человек.
Я почувствовал, что старик нащупывает что-то важное. Нужно быть осторожным.
— Может быть, сказывается образование, — предположил я. — В Тимирязевке хорошо учили системному подходу к решению задач.
— Образование… — Серафим Петрович снова затянулся папиросой. — Конечно, образование важно. Но есть знания, которые в институтах не преподают. Знание людей, понимание того, как все устроено на самом деле.
Он замолчал, глядя в окно на ночной пейзаж. За стеклом сплошная темнота.
— А вы долго в партии, Серафим Петрович? — поинтересовался я, надеясь перевести разговор в другое русло.
Глаза старика ожили, в них появился какой-то внутренний огонь.
— С семнадцатого года, — ответил он с гордостью. — Семнадцать лет мне тогда было, совсем мальчишка. Но уже понимал, что наступает новое время.
— Революцию застали?
— Еще бы! Февральскую здесь, в Барнауле, встретил. Потом к большевикам примкнул. Ленин тогда выступал, слышал своими ушами.
В голосе Серафима Петровича прозвучала нота искренней приверженности. Этот человек действительно верил в идеалы, за которые боролся в молодости.
— Наверное, удивительное было время, — заметил я. — Когда все менялось, когда можно было строить новый мир.
— Удивительное, — согласился старик. — И страшное тоже. Гражданская война, разруха, голод. Но была вера. Вера в то, что мы строим справедливое общество.
Он замолчал, о чем-то думая. Потом вдруг резко повернулся ко мне:
— А вы верите, Виктор Алексеевич? В то, что мы строим?
Вопрос прозвучал неожиданно. Я почувствовал, что это какая-то проверка.
— Конечно, верю, — ответил я. — Иначе зачем бы работал?
— Работать можно по-разному, — возразил Серафим Петрович. — Кто по принуждению, кто за деньги, кто по привычке. А кто действительно верит.
Он снова затянулся папиросой, выпустил дым в потолок.
— Знаете, что меня в последнее время тревожит? — продолжил старик. — Много развелось людей, которые правильные слова говорят, а внутри пустота. Карьеристы, приспособленцы. Им не идея важна, а собственное благополучие.
Я понял, что разговор принимает серьезный оборот. Серафим Петрович не просто знакомится, он изучает меня, пытается понять, кто я такой на самом деле.
— Наверное, это неизбежно, — осторожно ответил я. — Любая система привлекает и искренних сторонников, и тех, кто ищет выгоду.
  
— Неизбежно… — старик покачал головой. — Может быть. Но от этого не легче. Особенно когда видишь, как твоими руками построенное другие разрушают. Не враги, а свои, партийные.
В его словах прозвучала горечь. Видимо, за долгие годы службы Серафим Петрович повидал немало разочарований.