Саломея

— Остановись, Рене, — прервал его Остерман. — Ты прекрасно понял, о чём я. Прекрати истерику, ты сейчас как невеста, фальшиво рыдающая перед венцом. Я не понимаю и не хочу понимать, что точно у вас такое было, но ты всё отдашь, чтобы опять забрать его себе. Я ведь знаю твою тайну.
— Какую?
— Не так давно господин фон Бюрен пожелал именоваться Бироном и написал письмо французскому маршалу Арману Бирону де Гонто. Многие гадали, отчего же маршал согласился признать беспородного курляндца своим давно потерянным и заново обретённым родственником. Я знаю, что вместе с письмом от господина Бирона к французу отправилась и удивительная родословная роспись, подтверждающая некие генеалогические изыскания. Я знаю, кто умеет рисовать подобные деревья, и кто, единственный в Петербурге, способен добиться от родовитых европейских дворян, чтобы роспись была должным образом заверена. Только ты это можешь, Рене. И именно ты сделал герцога тем, что он сейчас есть. Прекрасно зная, что этот курляндский псоглавец — всего лишь ничтожный бастард. Это ли не любовь?
  
Рене покраснел под белилами — нежно заалели шея и мочки ушей. Он спрятал лицо в ладони и сквозь раздвинутые пальцы лукаво взглянул на собеседника.
— Пусть так. Но течение жизни разбросало наши с Эриком лодки далеко друг от друга. У каждого из нас давно своя война.
Солнце путалось в портьерах, в долгих зеленоватых водорослях подводного царства. И пылинки плясали в лучах, перемешиваясь с золотистой пудрой. Много пыли, и золотой, и простой, стояло в воздухе этого всегда неприбранного дома.
Остерман качнулся в кресле вперёд, бережно ссадил кота на пол (кот выгнулся горбом и зашипел). И заговорил так — как хозяин говорит со слугой или офицер с солдатом, тихо, требовательно и твёрдо:
— Тебе придётся проплыть против течения и приблизиться к нему снова, и не дать волнам растащить вас по разным берегам. Ты нужен мне рядом с герцогом, с будущим моим регентом. На расстоянии вытянутой руки — чтобы можно было как погладить его, так и ударить. Только тебя я могу об этом попросить, только тебе я могу довериться… И только ты можешь сделать это для меня. Помоги мне, Рене. Тем более ты сам этого желаешь. Ведь так?
Когда сносит течением, и вода заливается в горло, и нет спасения в ледяной безбрежной пучине, бог из машины вдруг со смехом протягивает руку, с небес, с небывалой крылатой своей конструкции…
— До неба, мой кукловод, — тихо, как заклинание, проговорил Лёвенвольд, сощурив ресницы, — до седьмого, последнего неба китайских богов — я этого желаю.
После превращения из заики в обычного человека канцелярист Прокопов настолько стал уверен в себе, что немедленно сделал предложение Катерине Андреевне Андреевой. И прекрасная китаянка (или даже японка), камер-фрау самой дукессы Курляндской сказала «да». Доктор Ван Геделе, приглашённый отпраздновать помолвку в роли доброго гения свежеиспечённой пары, отчаянно завидовал. Ведь «да» от его собственного предмета было пока что писано вилами по воде.
Помолвку канцеляриста Прокопова начали было отмечать в трактире, но чуткие уши шпионов не дали гостям как следует почесать языками, и как-то само собой отмечание переместилось в крепостную караульню. И самим им потом не понятно было, почему их понесло на службу, а не домой, например к Аксёлю. Вроде и идти было одинаково, не иначе, захотелось инфернального антуража.
Празднование затянулось до утра, почти до смены караула. За праздничным столом играли в гвардейскую игру, проводы бурого медведя — в чарку с пивом после каждого тоста добавлялась водка, пока не придёт белый медведь, и содержимое чаши не побелеет. К приходу белого медведя счастливый жених уже спал под столом, а большинство гостей за столом, уронив головы на руки. Уцелели лишь трое медвежьих провожатых, здоровяк Аксёль, Сумасвод и доктор, тот клевал носом, но кое-как держался. Трое сидели среди тел, как на поле после битвы с татарами, не хватало только стрел и ядер. Сумасвод вдруг вытянул из рукава колоду карт тарот и перелил в руке. Доктор подивился, он полагал, что гвардеец и не знает, что это такое — тарот.
Хитромудрый Сумасвод на столе среди чарок разложил тарот на «да» или «нет», и вышел у него «повешенный». Сумасвод фыркнул, разложил тарот ещё раз, и снова вышел «повешенный».
— Что, плохо? — спросил его Ван Геделе.
— Тарот сей означает, что не в силах человека изменить свою судьбу, он раб обстоятельств, — расшифровал Аксёль. — Я такое ненавижу.
— Как в греческой трагедии, герой может лишь взывать к высшим силам и молить их, но в судьбе своей не властен, — припомнил свой лейденский курс Ван Геделе.
Аксёль собрал со стола бутылки, накинул тулуп и поднялся на крепостную стену — подышать и проветриться.
В морозном небе приветливо горели ясные звезды. Февраль, самое дно зимы… Сквозь бойницу видно было, как внизу, перед входом в крепость, из чёрных крытых саней выгружают очередную куколку господина фон Мекка. Сам фон Мекк, как всегда, в дивной шляпе и в маске, следил за выгрузкой.
«Сегодня он Гензель», — догадался Аксёль.
Фон Мекк играл перчаткой, подбрасывая её в ладони — подобное делал только Гензель, Густель так не умел.
Аксёль вдохнул напоследок морозного воздуха и пошёл вниз, в комнаты для допросов — всё равно разыщут и призовут. В коридоре встретился ему конвойный.
— Ты здесь! — обрадовался конвойный. — Мы за тобой хотели посылать.
— Да видел в окошко, — сознался Аксёль, — подарочек привезли.
— Это подождёт, — отмахнулся конвойный, — Николаши нет на месте, за ним побежали. Без него не приступят, это его клиент. Тут девку привезли, зайди, допроси, пока Николаша подушки давит.
Николашей солдат фамильярно называл Хрущова — благо тот не слышал. Выходит, асессор отсыпается дома, но вот-вот прибудет по зову фон Мекка — не упускать же столь денежную работу. А пока они не встретились, Аксёлю предстоит допросить самостоятельно некую ночную гостью.
— Что за девка? — спросил он обречённо.
— Да бог весть. Зайди да посмотри. Она у Кошкина.
Кошкин был дежурный в ночь подканцелярист.
Аксёль зашел к нему, чудом разминувшись с процессией фон Мекка, торжественно влачившей жертву в кабинет к Хрущову.
— Быстро ты, — обрадовался Кошкин.
— Я в караульне ночевал, — раскрыл интригу Аксёль. — Праздник у нас был.
— Смотри, допразднуетесь на рабочем месте!.. — предостерёг Кошкин.
— Дурак ты и ссыкло, — огрызнулся Аксёль, — вот никто тебя и не зовёт. Показывай клиентку.
Аксёль привык, конечно, что в их крепости люди становятся непохожи сами на себя, блекнут и делаются меньше. А у китаянки, или японки, у Катерины Андреевны — вместо раскосых глаза стали круглые. За спиной у неё стоял солдат, придерживал, чтобы не упала со стула.
— Семечки, — оценил Аксёль предполагаемую стойкость подозреваемой. — На один зуб. Дай мне донос — хоть почитаю, что с неё спрашивать. Сам-то читал?
— Пока не читал.
Кошкин вытянул из папки донос. Он вообще читал неохотно.
Аксёль пробежал глазами — шпионаж в пользу Австрийской Цесарии — муть, чушь, к утру девка выйдет на волю — как только дукесса Курляндская проснётся и недосчитается пропажи. Даже если дура во всём сознается. О, это уже хуже. Намного хуже. Прелюбодейская связь с его светлостью герцогом. Свидетель — тот же самый лакей, автор доноса. Девка не выйдет из крепости утром. Девка не выйдет из крепости никогда, или только через прозекторскую господ Рьен. Герцог вряд ли после доноса падёт — у него абонемент во всех борделях столицы — разве что леща высочайшего получит.
  
Катерина Андреевна смотрела на Аксёля своими новыми круглыми глазами и не узнавала его, хотя прежде Прокопов их друг другу как-то представлял. Ну, и слава богу, что не узнавала.
— Я сейчас вернусь, — Аксёль свернул донос в рулончик. — Брюхо что-то прихватило.
— Донос верни, — вслед ему прокричал Кошкин.
— Да не подотрусь я им, не бойся, — уже из-за двери отвечал Аксёль.