Саломея

Густель взял кисть из её руки и надел блистающее радугой кольцо на замазанные серым пальцы.
— Давай убежим, сестрица. Давай! Я нанял яхту для нас с тобою. Одну из тех, что проплывают в заливе, у самого горизонта. Я всё глядел на них и всё думал — однажды и мы с тобой уплывём на такой же яхте…
Густель опустился на колени и осторожно погладил испачканный красками передник, ласково, как гладят кошку.
  
— Уедем, сестрица.
— А дети? Как же я оставлю детей?
— У детей есть отец. И отец их сейчас торгуется с цесаревной о новом браке. Ты сама это знаешь.
— Знаю, — печально и твёрдо согласилась Бинна. — Я сама ему так велела.
Карие, словно конский каштан, наивные глаза Густеля широко распахнулись.
— Как?
— Вот так, братишка Густель. Я вот-вот всё потеряю, и я всё это затеяла. Иногда и сама не рада. Но как же мы поедем с тобою, куда, к кому? Без друзей, без средств?
— У меня теперь довольно денег, на сто лет безбедной жизни, — ответил Густель растерянно, всё ещё пытаясь уложить в голове внезапное ее признание. — Я богат, сестрица, у меня теперь много денег. Мы сможем доплыть до Нового Света и сделаться там латифундистами.
— Славный латифундист фон Мекк!.. — Братец Гензель, дюк Курляндский, вошёл неслышно и сейчас смеялся с порога. Ты хорошо заработал в крепости, теперь тебе хватит и на яхту, и на земли.
Бинна тряхнула головой, разбрызгав слёзы, и, проморгавшись, поглядела на него. Яркого, как звезда. Даже в тёмном охотничьем. И несмотря на это его охотничье — прорисованное лицо, блики белил на спинке носа и на скулах, подчёркнутые брови, и губы, чуть припухшие, как после счастливого свидания (цесаревна, флеш-рояль).
Герцог вошёл в комнату, присел на низкий пуф и уткнулся подбородком в переплетённые пальцы. Поглядел на застывшую пару с завистью и тоской.
— На яхте в Новый Свет, да, Густель? Это туда, где прерии и мустанги? И ни единого человека на тысячу миль? Только степь, и ветер, и солнце, и дикие звери? Пожалуйста, прошу, заберите и меня с собою…
Доктора Ван Геделе наконец-то настигла неизбежная придворная повинность всех Леталей — дежурство на празднике. Петербург намеревался бурно отпраздновать сомнительный Белградский мир, пышностью торжеств поднять несуразное детище Мюниха и Остермана в глазах европейской общественности. Затеяна была потешная свадьба, шута и карлицы, в интерьерах драгоценного ледяного дворца, с фонтанами пылающей нефти, фейерверками и народным гулянием. Отчего свадьба, отчего шута и карлицы? Странная аллегория для мира России и Персии. Но азиатским причудам давно никто не искал объяснения.
Гвардеец Сумасвод любезно проводил доктора на реку, к месту празднования. Ван Геделе, утром и вечером проезжая мимо, как-то не вглядывался больше в ледяной дворец и проглядел, как же выросла и похорошела, цитируя Хрущова, ледяная дура. Крыша обросла резьбой и фальшивыми каминными трубами (смешно!), колонны украсились резными капителями. Здание сияло и искрилось, стройное, гордое, прозрачное насквозь — через стены видны были анфилады комнат, и даже обстановка и мебель.
— Прозрачный дом! — горячо зашептал Сумасвод доктору на ухо. — Аллегория есмь! Наш министр после празднеств доклад будет делать об государственном устройстве. Се иллюстрация.
— Тс-с! — остерёг его доктор.
Ведь сколько было кругом народу! Гвардейцы, лакеи, запоздавшие строители, стремительно наводившие блеск на некоторые элементы декора. Инженеры, возле пушек и ледяных слонов, лелеящие ледяные ядра и бочки с нефтью — чтобы до вечера, до салюта не растаскали их шаловливые руки. Немцы-инженеры предвидели, что подобное возможно.
Вокруг дома понаставлено было фигур, и статуй, и арок, и мортир — и всё изо льда. Но более всего доктора развеселили вышечки по периметру отведённого для увеселений места — с таких же вышечек на каторге конвойный наблюдает за арестантами. У подножия вышек расставлены были огненные бочки, и у огня грели руки вперемешку гвардейцы и шпионы, как вороны и чайки в одной компании на петербуржских помойных кучах.
— А где моё место? — спросил доктор у Сумасвода. — В доме или у бочек?
— В доме много чести, там Дворцовая контора шныряет, — отвечал Сумасвод. — Пойдём к бочкам. Как свалится цаца какая на льду — тебя и кликнут.
— Хорошо. У бочек куда теплее, чем в доме.
Доктор ещё подумал — как же молодожёны, не помёрзнут ли в брачную ночь? Холод стоял такой, что козявки замерзали в носу, как же будут они спать, в ночи и в рубашках? Жестокий шутник этот князь Волынский со своими аллегориями.
Доктор подошёл к пылающей бочке, втиснувшись между гвардейцами и соглядатаями, и протянул к огню руки. Рядышком высился ледяной слон, и доктор, вглядевшись, понял, что эта скульптура — портрет. Того самого слона-ветерана, который гулял по Царицыну лугу. В складках слоновьего хобота лежал полосками бархатный мох, в точности как у того, настоящего.
Сумасвод вознёсся на вышку, на дежурство, а товарищ его спустился вниз и почти прижался к бочке, так замёрз. Гвардейцы тут же протянули замёрзшему флягу с водкой. Тот глотнул, закашлялся.
— Аж ухи трещат — морозяка! — сказал он весело. — Одно хорошо, дюк Курляндский теперь позволяет у шляпы ухи опускать.
И гвардеец похлопал варежками по полям шляпы, плотно прикрывавшим уши.
— Добрая душа, — похвалил дюка доктор.
— Хрен моржовый, — ответил гвардеец вполголоса, чтоб не расслышали шпионы, — всё равно лояльности не купит.
— Герр доктор, герр доктор! — от дома летел гофмаршал, в чулочках, с бантом на плече, упрощённая копия того гофмаршала, что обер, и голосил по-немецки: — В дом, скорее, у нас авария!
Доктор взял со снега саквояж и поспешил в дом. Это было интересно — увидеть, какова же дура ледяная изнутри. Провожатый семенил рядом, подталкивая под локоть, и по-немецки, но с французским прононсом щебетал:
— Мундшенк поскользнулся, на льду бух, поскорее, пока не примёрз, он весь в вине, там перелом или вывих…
Он всплёскивал ручками и при ходьбе ставил одну ногу точно перед другой, явно следуя какой-то внутренней моде Дворцовой конторы.
Изнутри ледяной дворец весь играл перекрещенной радугой, сияя и смеясь. Радужные пятна лежали на стеклянном полу, гладком, как зеркало царицы Савской.
— На полу стоило бы прочертить полосы, чтобы не скользить, — сказал доктор своему сопровождающему, — и вы бы не падали.
— Но станет некрасиво!
— Тогда извольте страдать.
В гостиной, словно в насмешку, выстроен был ледяной камин, в центре которого скромно плясало низенькое синее спиртовое пламя. Мебель вся была изо льда, и посуда, и фрукты, и только карты, которые невозможно оказалось вырезать, приморожены были к ломберному столику ледяной коркой, и глядели из-подо льда, как муха из янтаря.
Возле ломберного столика и валялся на полу раненый мундшенк, весь облитый вином, и это уже подмерзающее вино подчищали вокруг него скребками стремительные лакеи. Возле вытянутой ноги больного сидел на корточках какой-то человек в блестящей бобровой шубе. Ван Геделе оценил и шубу, зеркальной волной лежащую на льду, и драгоценный докторский саквояж, как в воде, отражённый в ледяном полу. Саквояж, уже знакомый по крепостному моргу.
Человек повернулся к Ван Геделе, не выпуская из ладоней увечной ноги. Он был рыжий и седой, как зимний лис, бледный, с бледными серыми глазами в золотых наивных ресницах. Доктор Климт, доктор Рьен…
— Вы вовремя подоспели, коллега, — сказал он. — Поможете мне наложить ему шину? Тут нужно быстро, царский поезд вот-вот прибудет.
— У бедняги перелом?
  
— Увы. Грохнулся на льду со своим подносом.
Ван Геделе принял из рук лакея две гладкие дощечки, и принялся накладывать шину, по всем лейденским правилам. Несчастный мундшенк, жестоко вышколенный начальством, лишь задушенно попискивал.
— Дворцовая контора тоже предоставляет на праздники хирургов? — спросил Ван Геделе у Климта.
Тот придерживал досточки, помогал бинтовать и ответил добродушно: