Саломея

— И кто будет меня пытать? — рассмеялся Аксёль. — Ванька Тороватый? Он меня на дыбу и не поднимет. Разве что Гурьянова призовут… — тут Аксёль совсем развеселился. — Ему это будут именины сердца.
— А кто это — Гурьянов? — спросил Ван Геделе.
— Профос, для исполнения наказаний. Ты бы видел сего гуся! Книжки читает, профессора Геррье-Дерода, «Квалифицированная казнь от альфы до омеги». Инструменты носит в саквояже тиснёной кожи, ручки у всех ножиков с перламутром. Тошнота. Мой предшественник, кат Михалыч, терпеть не мог сего пижона. Даже вызвал его на дуэль. Бились на площади. Каждый с кнутом… И кнут у Гурьянова тоже был с перламутровой ручкой.
  
— И кто победил?
— Гурьянов Михалычу ногу сломал, — отчего-то с удовольствием сказал Аксёль, а потом прибавил, и доктор понял причину радости. — Я тогда целым катом-то и стал. Михалыча после дуэли списали в инвалиды, сын его помер, и вот он — я. Целый кат.
Аксёль отвернулся от окна, подбоченясь, глаза его горели. Доктор увидел, что сосед его изрядно, да что там, ослепительно пьян.
— Я пойду домой, спать, — сказал он Аксёлю. — Спасибо за угощение и за компанию. Увидимся завтра в крепости. И вот ещё — не болтай так больше, если не желаешь обрадовать до слёз профоса Гурьянова.
Аксёль не ответил. Он допил вино и теперь глядел на дно стакана, как будто читал в винных подонках своё будущее, как в кофейной гуще.
На словах обе его женщины, Анна и Елизавета, предпочитали соколиную охоту. Охота с птицами помимо прочего подчёркивает статус, ибо доступна только особам царской крови. Но на деле лживые бабы практиковали охоту вольерную, палили с балкончиков по согнанным в кучу жертвенным животным. Загонщики собирали для них кабанов и туров, порою даже подпоенных водкой для пущего спокойствия, и отважные охотницы стреляли по лёгким мишеням. Анна почти не мазала, а Елизавета и здесь умудрялась попадать в егерей, неразборчивая слепая тетеря.
Герцог любил охоту загонную, хоть как-то симулирующую поединок, погоню, сложность в достижении цели. Даже если это лишь имитация, спектакль, поставленный в третьем императорском ягд-гартене. Поединок со зверем, пускай и не самый честный, вроде тех упражнений в крепости, для герра фон Мекка — когда победитель заранее определён. Но, всё равно, хоть что-то. Жаль, что сегодня придётся пропустить. Чёртовы бабы!..
Герцог обогнул ягд-гартен по самой границе, по краю. Конь осторожно переступал по едва протоптанной тропке. Тоже боялся, пусть и всего-то навсего кротовых норок. Для коня такая норка — перелом и в итоге смертный приговор.
Герцог задумался, грозит ли ему смертный приговор, если поймают? Увы и ах. Муттер всегда говорила прямо: «От меня только вперёд ногами». Так что ступай осторожнее, дурачок. Но на охоте остался братец Густав, почти двойник, и остался он в знаменитой герцогской шляпе — бог даст, всё обойдётся.
Позади деревьев герцог разглядел дымок, низкий, кудрявый, как на японских гравюрах. Значит, Волли уже там и растопил печку. Умница. Из-за морковно-рыжих сосновых стволов показался домик, егерская сторожка. Крошечная, надёжно припрятанная за пазухой пушистых январских сугробов. Только одна цепочка следов вела к домику — Волли. Он тут же выбежал, подхватил повод у лошади, помог хозяину сойти, хоть это было и вовсе не нужно.
— Она здесь? — спросил герцог.
Он увидел всё по следам, но спросил всё равно.
— Пока нет, ваша светлость, — улыбнулся Волли, — вы первый.
Опаздывает… Тяжко добираться сюда в снегу, но пусть хоть так побегает за добычей, любительница палить по вольеру.
Волли накинул на коня попону и увёл прочь, герцог вошёл в дом. Здесь было чисто и натоплено, но бог ты мой — как же убого! И не было даже кровати, только одеяла на печи. Ну нет… Герцог глянул под ноги, пол был дощатый, вымытый, даже оттёртый до блеска. Пойдёт… Ведь нужно будет дать ей аванс, иначе карта не сыграет.
Цесаревна явилась на пороге мгновенно, шумно, шурша амазонкой и мехом, румяная, высокая — пышные пёрышки её шляпы царапнули притолоку.
— Давно ждёшь? — спросила она потянула с руки перчатку, с усилием, пальчик за пальчиком.
— И ждал бы вечно! — Герцог надел на лицо лучшую из своих улыбок. — Вашего высочества я готов дожидаться до скончания времён.
— Брось, прошу, — отмахнулась Лисавет. — Ты же знаешь, я в это не играю. Я полегче буду, чем моя тётка. Привыкай, Яган.
Герцог кивнул, то ли разочарованно, то ли растерянно. Лисавет, наконец, расправилась с обеими перчатками, спрятала их за пояс и шагнула к герцогу. Встала близко, нос к носу — они были одного роста, — цепко взяла за меховой ворот, притянула к себе.
— Я знаю, чего ты желаешь. Чем мне тебя купить? — сказала она медовым полушёпотом в самые его губы. — Равный брак, паритетный брак, где оба супруга одинаково свободны. Никто никому не хозяин. Два соправителя, равные в правах. Вольная воля. А, Яган? Хочешь? Вольная воля для обоих — и каждому по полцарства впридачу, как в наших сказках. Согласен ты на такую цену?
— Лизхен, Лизхен, — выдохнул герцог, почти без голоса, невольно отстраняясь от её горячего дыхания, — я с тобою не ради выгоды. Меня не нужно заманивать к алтарю подарками. Пойду и так. Прежде дважды было у меня по расчёту, пора попробовать и по любви.
Лисавет порозовела от неожиданности, выпустила мех, и герцог пожалел себя, как старого актёра, обречённого сдохнуть на подмостках в восемьдесят, но в роли Ромео.
— Зачем ты? — спросила она растерянно и повторила: — Зачем? Так просто было у нас прежде. Дружили, ты выручал меня…
— Ни дня моя склонность к тебе не была дружбой, Лизхен.
Герцог обнял её за пухлую талию, поцеловал. Господи, как же пахло от неё: и розовым маслом, и перегаром, и чесноком!.. Ну да, зима же, от простуды. Цесаревна целовала его, зажмурясь, с аппетитом, словно грызла яблоко. Ей явно нравился кавалер, душистый, чистенький, после всех её певчих и блинопёков. Дорогая игрушка.
— Как же мы будем — дальше?
Лисавет отстранилась, оглядела комнату. Кровати не было. И лавки не было. Только печь… Но для герцога это не годится. Галантный кавалер оценил решительность и боевой настрой своей дамы. Увы, она не станет продолжать игру без непременного аванса.
Герцог снял шляпу, отбросил на табурет. Расстегнул тяжёлый соболиный плащ, метнул на пол — получилось недурное ложе. Присел на край, протянул ей руку.
— Прошу!
Лисавет шагнула на ложе, накрыв герцога пышными юбками. Как крестьянка курицу — попался! Толкнула его легонько на мех, упала сверху. Шляпка её слетела и покатилась, дрожа перьями. Слышно было, как ржут возле сторожки кони, словно переговариваясь между собой о чём-то.
Лисавет тяжело дышала, нащупывая и расстёгивая на нём крючки и пуговицы, а у герцога всё вертелась и вертелась в голове дурацкая студенческая песенка времён его кёнигсбергского ученичества.
 
 
— А сколько было и когда
 
Любовников твоих?
 
Как целовала и куда
 
Ты целовала их?
 
 
 
— С тех пор, как ты лишён стыда,
 
Их было ровно сто.
 
Я целовала их туда,
 
Куда тебя — никто…
 
 
Карла Федот забрался с ногами на подоконник, задёрнулся шторой. Лепота! Отыскал в бархате дырочку, прежде заботливо прожжённую свечой. Теперь и видно, и слышно. Можно откинуться назад, на оконную раму, и спокойно ждать, когда в кабинет прибудут жертвочки.
  
Вот прицокал на каблучках Базилька, и расслабленный шпион даже не стал глядеть — много чести. Только слушал. Базилька взбил подушки на креслах, переставил шандал, пошурудил фруктами в вазах, присел на мгновение в кресло, выстучав пальцами по подлокотнику дробь, и тут же вскочил — явился хозяин.
— Ты это читал? Эту пакость, которую заказал обо мне Куракин? — хозяин обрушился в кресло, и кресло крякнуло. — «Премудрый дурак» или что-то вроде того. Стишки, нескладные, убогие, наподобие виршей Антиошки Кантемира, но все в восторге и все цитируют. Даже наши прежде безъязыкие немцы заучили наизусть, будто оперную арию — Менгден цитирует, и Бисмарк. Как же могуча в людишках зависть! Готовы разучить непонятную поэму и читать, как заклинание, — и с их русским произношением Менгден и Бисмарк вполне в силах и призвать сатану.