Саломея

— Кто? — переспросил недоуменно Цандер.
— Габриэль, ангел благовещения. Ты что, забыл эту историю с благими вестями?
— Я никогда её толком и не знал, — пробормотал Цандер.
История с благими вестями, как поименовал её Волли, случилась в тридцатом. В это время Цандер Плаксин, тогда ещё фон Плаццен, отбывал пятилетний срок за убийство в Восточно-Прусской тюрьме и вышел на свободу лишь через год, когда история прошла свой зенит и благополучно закатилась. Поэтому историю благовещения Цандер знал только в общих чертах.
  
Московские бояре, две золотые дворянские семьи, выбирали, кого пригласить на царство после внезапной смерти юного государя Петруши Второго. Выбор пал на тогдашнюю герцогиню Курляндскую, молодую вдову — главным образом, из-за её ничтожества. Золотые семьи планировали составить документ, значительно ограничивающий самодержавные права новой императрицы, и в этом документе оговорить себе максимум вольностей. И всё бы у них получилось, зашуганная нищая герцогиня на радостях подписала бы всё, что им угодно, лишь бы выбраться на свет из своей медвежьей дыры. Только вышло не совсем так, как они хотели. В Петербурге сидел тогда один из Лёвенвольдов (вот тут Цандер и не помнил, какой, и неудивительно — все всегда их путали). Он отправил гонца в Лифляндию, к другому Лёвенвольду (тоже чёрт разберёт, к какому). И вот этот второй Лёвенвольд и был — Габриэль. Он прилетел к герцогине тайно, под покровом ночи, и рассказал ей о том, что вскоре призовут её на престол, нужно только правильно себя вести, чтобы не угодить в расставленную ловушку. Он разложил для неё, как по нотам — что следует отвечать, как вести себя, чего ждать. Попросил вспыльчивую герцогиню не гневаться заранее и ничего не бояться. И в ту же ночь умчался обратно на свою мызу. Когда на следующий день прибыли московские посланники, герцогиня встретила их, следуя инструкциям своего ночного ангела, спокойная, благосклонная и смиренная. А в Москве перед коронацией — она со смехом разорвала ограничительный документ и отправила в ссылку обе золотые семьи в полном составе. Цандер, увы, всей этой феерии не застал, прибыл в Москву чуть позже.
— Я всегда думал, что Габриэль — это старший.
Цандер почесал свои кудри и задумался.
— Как тебя только держат в шпионах! — посетовал Волли. — Ты же приехал в Москву — как раз в разгаре было дело о ребёнке… — Волли приоткрыл дверь и на всякий случай выглянул на лестницу — не слушает ли кто. — Как думаешь, откуда появился у них ребёнок? Габриэль и принёс его на своих крыльях.
— Оттого я и думал, что Габриэль — это был старший, — повторил Цандер.
— Старший не мог, — закашлялся Волли. — Как тебе сказать?.. У него и дети-то никогда не получались… Да и потом по времени… Старший сидел в Петербурге, а младшему как раз Остерман велел уезжать, чтобы спастись от ареста. Долгорукие слишком уж жаждали его крови. Вот младший и прятался, как мышь, у себя на мызе — пережидал.
— Я-то думал, что с ребёнком — братьев просто опять перепутали, — пробормотал Цандер.
Цандер как раз приехал в Москву, тощий и злой после четырёхлетнего тюремного заключения. Пятый, последний, год удалось скостить — фон Бюрен, давний покровитель семейства Плацценов, передал деньги, как только они у него появились, и выкупил Цандера на последний этот год. В Москве как раз тайная канцелярия вовсю раскручивала то самое дело — о ребёнке. Якобы государыня Анна брюхата была от Рейнгольда Лёвенвольде, и этому ребенку заранее обещан был русский трон. Много народу повязали тогда — и придворных болтунов, и из дворни, и из мещан. Впрочем, и через год вроде бы никто не родился, и через два, а государыня так и осталась с животом, оттого, что просто была пузата. Цандер тогда не вникал вообще, что там у них за ребёнок, ему нужно было заново устраивать свою жизнь на воле.
— А ребенок — был? — спросил Цандер с запоздалым любопытством.
— Был, — отвечал тихонько Волли, — вернее, была. И есть. Девочка, потом её вывезли в Польшу. Лёвенвольд до сих пор шлёт туда деньги. Это, наверное, единственная его байстрючка, до которой есть ему дело. Я пойду, Цандер, мне пора — актёры скоро доиграют.
— Погоди, Волли, но какая для герцога разница — Габриэль это или нет? Он же не к Бюрену тогда приезжал, а к его хозяйке.
— Как тебя только держат в шпионах!.. — повторил укоризненно Волли. — Именно что к Бюрену. Я же был при этом, и всё видел и слышал. Наш тогда всё звал его: «Рене, Рене», а Рене — это ведь Рейнгольд, а никак не Карл и не Густав. И тот Габриэль сказал, уезжая: «Всё это я делаю только ради тебя, мой невозможный месье Эрик». Узнаёшь неповторимый стиль, которым изъясняется наш гофмаршал? И я не хотел бы тревожить твой арестантский кодекс чести, прописанный тебе в кенигсбергской тюрьме, но я видел, как они потом прощались. Да, Габриэль этот прилетал не только к герцогине. Наш патрон так его целовал, так, поверь мне, целуют только любимых.
— Ты, наверное, пьян был, тебе привиделось. Наш не из этих…
— Мы с тобой одного возраста, но ты куда дурее, Цандер. Он платит нам, и не наше дело заглядывать ему под хвост. Пусть любит кого пожелает, не нам же судить, верно? К слову, Габриэль, уезжая, ещё сказал: «Nihil time, nihil dole». Вот чей это был девиз?
— То ли самих Лёвенвольдов, то ли Врангелей, их соседей, то ли Розенов, я не помню.
— Вот и я никак не вспомню.
Волли вывел Цандера из каморки и бегом побежал вверх по лестнице — бдить.
Цандер стоял среди снующих по лестнице лакеев и баб с корзинами, смотрел невидящим взором на орущего карапуза, которого отчего-то никто не желал забирать, и думал.
Чтобы привести мысли в порядок, Цандеру обычно нужно было хоть ненадолго прекратить шпионскую беготню, остановиться и собраться. Габриэль, господин Тофана — слишком уж много имён для одного небольшого человека. Чего он может хотеть? Такой ли он друг герцогу, как утверждает Волли?
Цандер не верил в измышления Волли о галантных интересах между герцогом и гофмаршалом ни на секунду. Он, Цандер, попал в Восточно-Прусскую тюрьму сразу вслед за своим патроном — фон Бюрен вышел из тюрьмы, и в тот же год фон Плаццен туда угодил. Цандер застал его прежних сокамерников — все отзывались об Эрике Бюрене с уважением и симпатией, как о грамотном и правильном арестанте, многим он помогал писать прошения и апелляции, а вот никаких содомитских штучек за ним ни разу не было замечено. Врёт Волли, старый пьяница. Наш — он не из таких.
Но Цандер с лёгкостью поверил, что из таких — этот самый Габриэль. Он и в самом деле мог пролететь триста вёрст, от своей мызы до Митавы, просто заради чёрт знает чего. Ради месье Эрика или ради любопытства. Изначальная интрига — свержение золотых семейств и самодержавие новой царицы — всё это было бы для него слишком просто и пресно, и скучно. Ему всегда хотелось от игры чего-то совершенно иного.
— Что же ты? Иди же сюда, не бойся!
Герцог вошёл, склонил голову так, что картинно пересыпались по плечам блестящие надушенные пряди, и медленно принялся расстёгивать серебристый соболиный халат. Пальцы, переливаясь перстнями, танцевали от пуговицы к пуговице, так музыкант, настраивая, перебирает клавиши гобоя…
Хозяйка следила за ним заворожённо — этот её любимец вот совсем всё и всегда делал уж так красиво, что не отвести глаз. Жаль, что лейб-медик всё ей запретил!..
— Довольно, ты зван не за этим!.. — Она с сожалением остановила столь волнующее пиччикато. — Сегодня не ты меня, я тебя буду соблазнять, и вовсе не тем. Садись.
Хозяйка приглашающе хлопнула возле себя ладонью по простыне, и он присел на постель и взял её руку. Приучен. Дрессирован.
  
— Ты уж, наверно, знаешь, что сбылось моё желание, — сказала хозяйка, и он тут же отвёл глаза, как кот. — Анночка моя наконец-то брюхата, бог даст, будет мальчик. И Никитишна нагадала — точно мальчик. Наследник…
Конечно, он уже и так знает. Понаставил везде шпионов, хитрюшка.
— Наследник, а при наследнике — нужен правитель. Пока мальчишка вырастет, в силу войдёт… — продолжила хозяйка медленно, раздумчиво и как бы про себя.