Саломея

Волли Плаксин дежурил в манеже, следил, как подопечный его, дюк Курляндский, катается на лошади.
Герцог старательно репетировал верхом какие-то почти цирковые фигуры, притом без трензеля и без шпор — дело долгое, муторное, практически пропащее. Милосердие к коню при подобном раскладе — ещё и морока для всадника. Впрочем, Волли уже и не удивлялся странностям патрона. Тот сорвался в манеж с машкерада практически в ночи — то ли от скуки, то ли от злости. Последние месяцы герцог частенько так вот бегал — от людей к коням.
  
А для охранников такое его бегство скорее даже подарок. Одно дело следить за объектом на многолюдном машкераде и совсем другое в манеже, где народу — сам герцог и полтора полусонных конюха. Да это праздник, не иначе! Волли припомнил, как расставлены ребята — двое на входе, двое у конюшен и четверо по окружности — благодать. Зевнул, потянулся на скамье, вытянул ноги…
Конь под герцогом вдруг затрепетал, фыркнул, ударил копытом, пряданул ушами. Волли мгновенно ожил, уставился на въезд в манеж — кто там? И как просочился мимо ребят на входе? Герцог откинулся в седле, тоже, близоруко сощурясь, вгляделся — кто?
— Меня же не снимет выстрелом ваша охрана?
Артемий Волынский, в маскарадном петушином, на вороном жеребце, влетел в манеж. Конь под ним заплясал, загарцевал — вокруг герцогского, принюхиваясь и знакомясь. Герцог сделал знак для Волли — не трогай. Сам герцог никогда не снисходил до маскарадного, или стеснялся. Вот и сегодня он был как всегда — пушистые соболя и адонисов тревожный сиреневый.
— Условились с вашей светлостью на машкераде, не застал вас там — так прилетел сюда, — оправдался Волынский.
Герцог из седла безмолвно протянул ему руку, мол, что ж, поехали, и кони их неспешно пошли по кругу. Волли поднялся повыше, он не рассчитывал услышать беседу, но неплохо читал по губам.
— Ваша светлость прочла записку? — спросил Волынский по-русски, громко, отрывисто, и герцог ответил ему по-немецки, неохотно и тихо:
— Нет, не успел… — И после паузы так же сквозь зубы прибавил. — Хорошо, что ты вот так приехал, Тёма.
— Как чувствовал.
— Да. Помнишь тот наш, давний, с тобой уговор?
Кони повернули, и Волли увидел лица обоих всадников, белые, напудренные — читай, как с листа. Волли подумал ещё, как же похожи физиономии у царедворцев, как под копирку деланы — эти ямки на подбородке, чёрные брови, капризный рот, демонические глаза. Канон красоты — со времён самого первого эталона, петровского любимца Лефорта. Все на одно лицо, как братья — Ягужинский, Лёвенвольды, Сапега, два Лопухина, Монц, Девиер и эти вот двое…
Волынский подвёл своего коня очень близко к герцогскому и скороговоркой зашептал, склоняясь к собеседнику в седле и руку положив на его поводья:
— Как же мне забыть уговор с вашей светлостью, если тот уговор меня из преисподней вынул и разом райские двери открыл? Вы такой карт-бланш мне дали, как когда-то готовы были дать Линару. Но Линар не сдюжил, а я на всё для вас готов. За то, что из петли вынули и казанское дело прикрыли. Я жизнью вам обязан и жизнь готов за вас отдать.
Волли вспомнил, что там у них за Линар — когда-то этого (тоже, к слову, как по канону писаного) красавца-графа царский фаворит фон Бюрен (нынешний — герцог) сгоряча едва не сделал своим преемником на амурном поле. Но нет, так и не сделал — не сдюжил Линар, провалился.
— Ты чуть было не рассорил меня с поляками, — напомнил злым шёпотом герцог. — Если бы всё вышло так, как мы условились, как бы потом меня приняла Польша? Да меня бы выкинули вон, как шулера из клуба. Ты едва мне всё не поломал…
— Простите, увлёкся, горяч, глуп, туп, неразвит, попал под обаяние момента, — зачастил Тёма, кафтан его играл, мерцал, бросая на белое лицо яркие разноцветные блики, и рука его переместилась вдруг с поводьев на герцогскую талию. — Всё отыграю, всё верну!.. Только простите дурака. Я всё починю, вот увидите, великолепная моя светлость. Ваша игрушка опять вам понравится. Вот прочтёте мою записку — а там всё про Остермана, как мы и уговаривались — чтоб потопить его, как и велела мне прежде ваша превосходительная милость…
Герцог выгнулся в седле и двумя пальцами снял ладонь со своей талии.
«Молодец!» — подумал Волли.
— Ты не справляешься, — сказал герцог сухо и тихо. — Наш договор отныне расторгнут. Ты останешься при своих в политике, но как заместитель ты мне более не нужен. Я передумал уезжать, остаюсь. А значит, и замена возле матушки более не нужна. Сворачивай знамёна.
Волли трудно было читать по губам, что именно он говорит, из-за нервного тика. У герцога всё дёргался уголок рта, как будто в злой улыбке, но то была судорога.
— Не поедете в Польшу? — переспросил Волынский, злясь, не веря. — Да отчего ж? Я бы вас в Курляндии хранил как зеницу ока, вы бы горя не ведали. Всё бы дал вам — безопасность, войска.
— Арестовал бы ещё в дороге — и в крепость. Я вовремя очнулся — ты бы ни за что не выполнил условий. Я бы отдал тебе своё место, а ты бы меня в благодарность съел.
Герцог ударил коня пятками по бокам — куда слабее, чем обычно это делают всадники, но конь, привычный к такой команде, резво унёсся вперёд.
— Наигрался, Эрик? — вслед ему крикнул Волынский. — Да только привычка твоя, поиграть и сломать, не пройдёт со мною!
Он тоже ударил коня — каблуками, шпорами, больно — и птицей вылетел из манежа.
Цандер Плаксин давно миновал центр города и потихоньку приближался к его окраине. И любой другой одинокий прохожий в этом районе Петербурга имел бы все шансы быть ограбленным. Только вот ни один из ночных ухарей в здравом уме не решился бы подступиться к Плаксиным — все знали, что они за фрукты, а отдельных сомневающихся божедомы давно растащили из подворотен со сломанными шеями. Недаром один рыцарь-меченосец стоил в старые времена целой крестьянской армии — куда уж было тягаться с подобным монстром питомцам петербургского чрева.
Плаксин летел в ночи на тонких высоких ногах, среди сугробов, санных следов и темнеющих в ночи лошадиных яблок. И через последние всегда переступал. У деревянного особнячка с романскими башенками Плаксин замедлил свой бег. Из сугроба возле дверей живописно торчали уже чьи-то сапоги. Цандер стукнул условным стуком. Из дверей показалась лысая голова с пиратским кольцом в ухе — матросская мода диктовала здешним щёголям свои правила.
— Привет, Матюш, — поздоровался Плаксин и любезно указал на непорядок в сугробе. — У тебя жмур у входа, приберись, пока караул вас не спалил.
Лысый Матюша с матерком направился к сугробу — прибираться, а Цандер скользнул в дом. В доме сём помещался прославленный притон вдовы Хрюкиной, стяжавший дурную славу ещё со времён царя Петра. С тех пор как Пётр запретил азартные игры, звезда дома Хрюкиной не закатывалась ни на миг. И два прежних полицмейстера, и нынешний были в доме вдовы дражайшими гостями. Опаснейшие из шулеров собирали здесь свои курицы — преступные союзы, объединённые для окучивания любознательной золотой молодежи. Плаксин помнил случаи, когда игроки покидали гостеприимный дом вовсе без штанов, прикрываясь ветошью. Были ставки и занимательного свойства — один купчина проиграл молодую жену в гарем заезжему помещику-арапу, отставному петровскому адъютанту.
— Какими судьбами, Цандер! — навстречу Плаксину выплыла Дашута, дочь и наследница отошедшей уже от дел пожилой Хрюкиной. — Не чаяла увидеть. Говорили, что бросил ты играть, весь в делах, аки пчела.
— Как шмель, у которого в жопе соломина горит, — поправил Плаксин и поцеловал Дашуту в набеленную, залепленную мушками щёку. — Здравствуй, красавица! Кто заставил тебя плакать? — прочитал Цандер мушки на Дашутином лице — «еженощно слёзы проливаю по вас».
  
— Да не знаю я, что они значат, окаянные, — смутилась Дашута. — Леплю, как рука пойдёт. Главное, чтоб красиво.
— Тогда вот так, — Цандер осторожным и нежным движением переклеил мушку на раскрашенной Дашутиной скуле чуть ближе к уху. — «Никто не тронет меня безнаказанно». Федот уж явился?