Дом золотой
Ой, не верите? И немудрено. Но это было – правда, было. Я сама видела. И добавить мне больше о том синем вечере нечего.
А что звезды сияли и скошенной травой пахло в тихом городе, ну так что про то говорить?..
Вернись, я все прощу
После всех страданий и поисков тетя Фаина кошку вовсе не ругала, хотя была уязвлена дальше некуда.
Конечно, кошки, как и все живые существа на земле, могут самостоятельно без «до свидания и прости» уйти от плохого хозяина к хорошему.
– Разве я плохая? – спрашивала Фаина шкап, который с самого ее рождения стоял напротив ее кроватки. И еще зеркало, видавшее всех уже умерших и еще живых, всю хвостовскую семью в этом дивном когда-то доме.
– Тиша, я тебя так люблю, я себя меньше люблю, чем тебя! – признавалась тетя Фаина серой своей кошке. – Не уходи больше.
Кошка сидела под столом и вела себя, как все кошки – по-русски не говорила и виду не подавала, что слышит. У котят был праздник и игры, так они радовались нашедшейся мамке. Тишка быстро оттаяла и, несмотря на толстый живот, начала с ними играть в салки с догонялками, и даже разрешила себя пососать сливочному самому наглому котенку.
И началось.
Тишка опять и снова как сквозь землю проваливалась. Сквозь землю было близко – через улицу. Тетя Фая ждала кошку уже без слез, но с обидою и досадою, потом шла к генералову забору, и солдатик Эммануил спускал кошку за лапу через забор, а она ловила. Тетя Фая попросила кошкой больше через забор не пулять.
– А вы кирпичами, – подумав, согласился молодой «чичерин».
На том и порешили.
Тетя Фаина несла Тихоню домой, как тяжелый меховой мешок. Тихоня растолстела на несколько размеров, и на свою хозяйку предпочитала не глядеть, а назавтра глянь – нету кошки. Ушла.
Кошки часто ходят с инспекцией чужих дворов, домов, дач, сараев, садов, огородов и прочих частных владений. Любопытство до чужой, вкусной, на их взгляд, жизни у них в крови или в усах, или в подушечках лап?.. Сие пока тайна.
Часто вы сидите у себя за столом, пытаясь собрать мысли в кучку, или в саду чистите яблоки или даже сикаете под кустом, где вас никто не видит. Наивные – за вами с забора, или с дерева, или из-под бревна – наблюдает соседская кошка! Морщится, негодует на ваши дела и ужимки, и наблюдает и сравнивает со своими хозяевами, с тем, что едите вы и они, что кладете вы в плошку своей кошке – кости или мясо, воду или молоко?..
Чужие кошачьи глаза везде и всюду, они, как звезды на небе, не оставляют людей в одиночестве. Для кошек жизнь людей вроде телевизора. И ваша еда обязательно опробуется соседской кошкой, – если ваша дверь вдруг окажется открытой, она обязательно подбежит и откусит или даже утащит ваш кусочек. Ищите потом ветра в поле, свой заветный пряничек или охотничью колбаску, любовно поджаренную на керосинке.
Но обычно кошки возвращаются, а Тишка почему-то ушла насовсем.
У генерала, к которому перебралась кошка Тишка, было две машины – «Мерседес» представительского класса бронзовый и голубая, как жемчуг, «Краун-виктория», на которой ездила генеральша. Для Соборска это была небывалая роскошь. Дед Сережа очень удивлялся на такое, тетя Фаина удивлялась лишь на свою корову и котят, а Маруся Подковыркина со всей Пухляковской улицей генеральскими машинами была ранена в самое сердце. Оказывается, не все равны, и кроме избушек, хлеба с супом и работы в три смены на валяльной фабрике существует параллельная сказка-жизнь с дворцами, лимузинами и в эту жизнь перебегают даже кошки от своих старых хозяек, уф!..
Мурочка – повелительница дверей
Тетя Фая чистила картошку и утирала слезы. Вчера принесла кошку, а сегодня она снова вернулась к Бересклетову. Ушла.
Котенок этого лета сливочный Пушок сел рядом на лавочку и лапой контролирует тети Фаину коричневую в картофельной земле руку. Она чистит, плачет, Пушок контролирует, трогает за ножик, удивляется – зачем?
– Осень, Пушок...
Котенок кивнул.
Тетя Фая первый раз этой осенью затопила печку. Котята замерзли, сидят под кроватью на худом пыльном валенке и переглядываются:
– Тепло... Тепло? Тепло! Какая у нас бабушка!
Тетя Фая смотрит на Мурочку, Мурочка не сводит глаз с тети Фаи, поглядывает с такой любовью, с такой приятностью, не каждый человек на такой взгляд сподобится.
Тетя Фая подвинула кочергой дрова в печи, наставила на плиту чугунов, кастрюль, бидонов – воду греть, солянку томить, простоквашу до кипения доводить – творог мудрить, много чего... Присела у печки, греет бок и видит, как Мурочка подошла к двери и маленькой мордой тычет, а лапой помогает, пыхтела-пыхтела и открыла! Обернулась на тетю Фаю:
– Смотри, бабушка, что я могу!
– Мурочка, ты как мать, как Тишка!.. А закрывать кто будет? Дом-то выстынет.
Мурочка дверь открыла и выбежала, только хвостик махнул.
– А закрывать не хочет, какая! Пушок, Пушок!..
– Глупости какие, – потянулся под кроватью Пушок, вытянул лапы и начал спать.
Дед-беркут
Особенно обидно стало тете Фае зимой. Во дворе под сеном обнаружилось огромное гнездовье мышей. К весне непуганые мыши расплодились в пугающих количествах. Каждое утро Фаина тыкала вилами в сено и слышала раздраженный писк мышиных мамаш, потом мыши побежали прямо под ногами, заворачивая в комнатки и сводя с ума. Котята по малости не справлялись, а Тишка жила у Бересклетова в доме, перебравшись из солдатской сторожки в покои на ковры.
Сам Бересклетов, оказывается, был из Москвы, так говорили на улице, номера у бронзовой и голубой машин были московские.
Тихий Соборск отнюдь не курорт, и чем же он завлек такого шибкого человека, как Бересклетов, гадала вся улица. Спросить никто не решился, Эдуард рубахой-парнем не притворялся, построил дом, приезжал – уезжал куда и зачем, никому не докладывал, тихо жил, по вечерам включал фонари по всему участку.
И зачем приехал Эдуард, выяснил не кто иной, а самый дряхлый житель Пухляковской улицы – Ефим Гаврилыч Голозадов, когда зимой ровно через два дня и девять месяцев приехал из Сызрани в родную избу, которая тридцать лет без малого соседствовала с колдуновским пожарищем.
Ефим Гаврилыч в феврале похоронил бабку и занеможел еще на похоронах, когда его голубку сизокрылую, свет-Малашеньку, опускали в красном ситцевом гробу в мерзлую землю на Царевском кладбище. И сынок средний увез старика на своей «Газели» в славный город Сызрань, где жил и до сих пор живет.
Дед Ефим за весну, лето и осень оклемался настолько, что переругался сперва с невесткой, потом со сватьей, огрел напоследок своего средненького палкой по спине за то, что в доме правят бабы, а не мужики. Потом оделся и пошел, стуча палкой, на древний Сызранский вокзал, сел в скорый поезд и приехал на родную Пухляковскую с небольшой, но веселой пересадкой.
Ефиму Гаврилычу в ту пору было уже за девяносто лет, но выглядел он не как инвалид и палкой стучал уверенно.
На родной улице тихо шел день. Ефим Гаврилыч, вздыхая, шел и улыбался от покоя и воспоминаний. Так он дошел до своей избушки в три окна и едва не умер, обнаружив напротив не милое для старческих глаз колдуновское пепелище, а высокий дворец... В общем, даже если бы кругом бегали румяные голые девки и устроили бы свалку из-за такого орла, каким был, есть и будет во веки вечные кавалер долгой жизни в России Ефим Гаврилыч Голозадов, – и то удивился бы старик поменьше.
– В феврале уехал к сыну погостить, – глотая морозный воздух, хрипел и никак не мог отдышаться Гаврилыч. – А тут...
Истомленного дорогой деда охватил гнев, он долго стоял и смотрел на чудо-юдный дом и не мог сдвинуться ни туда, ни сюда. Зрелище было не для нервных, и вездесущие бабки здоровались издали, Гаврилыч кивал и, только замерзнув, открыл свою калитку, отомкнул замок на двери, зашел в избу и начал топить печь.
Спал ли дед в ту ночь или ворочался, доподлинно неизвестно, дедовых окошек в ту ночь мне наблюдать не пришлось. Зато утром, когда по тихой улице промелькнула голубая «Краун-виктория» генеральши и мягко вздрогнула у ворот, было вот что...