Дом золотой
Контра
Если вам совершенно нечем заняться, то подумайте и перечислите все оттенки серого цвета, ну вот как я:
пепельный,
дымчатый,
асфальтовый,
цвет дождя,
цвет волчьих глаз,
седой, мышиный,
расплавленный перламутр...
Так вот Тишка была как серебро. Как дымок сигарет с ментолом, скопившийся в углах комнаты, где за столом сидят веселые и нежные любовники.
Тишка, эта кошка тети Фаины была большая, полная, с круглой умной мордой, ясными глазами, в которых блистали янтари, и лапы у нее были в пушистых панталонах ручной работы.
Редкая, редкая по красоте кошка.
Ну ладно, ну пусть, но почему я все про эту кошку? Живешь-живешь, никаких кошек не замечаешь до поры до времени, разве до них?!
Вот у Маруси Подковыркиной тоже кот проживает, объедает ее, как может, кот Вася, ее отрада и игрушка с брюхом, которым он подметал землю.
За неимением внуков Маруся который уже год искала Васе невесту. Вася не спешил, метил углы вонючей струей в Марусиной избе, все диванные подушки в клочья изодрал, орал дурным мявканьем на весь чердак, а уходить дальше пятачка перед домом – ни-ни-ни! Все боялся, что украдут его враги, злые бабки всякие или пионэры, к примеру, убьют. Маруся объясняла коту, что в Соборске давно уже нет пионэров, выросли все и к котам без претензий, но Вася как-то вышел первого марта на улицу на невест посмотреть и себя показать и получил по горбу кирпичом от близнецов Сережи Фазанова. И больше на улицу ни-ни.
И тетя Маруся, ушивая драные подушки, увещевала кота:
– Дери, но меру знай! А то выгоню! Или давай невесту принесу – серую приятную, хоть и старше она тебя на двадцать лет, ты на этом когти не заостряй!
Фаина из рук в руки передавала Тишку соседке. Тетя Маруся, прижав кошку к груди покрепче и укрыв фартуком, тащила ее к себе домой. Тишка норовила удрать, высовывала голову из-под локтя, смотрела на свою хозяйку и вопила от страха. От Маруси пахло чужими щами и почему-то электричеством. И еще у Маруси было четыре тени, а у всех кошек две. Странно!
А в чужом доме сидел и ждал весь в складочках кот Вася и, увидев, что ему вытряхнули из фартука огромную Тишку, принимался истошно бахвалиться:
– Я Вася! Я кот! Смотри, я тут все диваны ободрал! Я кого хошь!..
Потом пугался. Вроде кот какой-то ругается! – мерещилось ему, перепутал все. И забивался в щель между печкой и сундуком.
Тишка досадливо разглядывала сперва кота, потом нюхала и морщилась на его хозяйку и бросалась к двери. Открыв ее мордой за пять секунд, кидалась в крапиву и перемахивала через нее в свой огород. И на следующий раз, и потом еще пять раз, ну никак, никак не получалось тете Марусе сосватать Васе невесту. И Тишка в конце концов стала ей настолько неприятной, что Маруся на кошку посматривала с подозрением и даже взялась небылицы про нее сочинять и плести.
Какие небылицы? А это вы узнаете быстрей, чем заварите чай.
Сгорело все!
Еще в семидесятые на улице Пухлякова у Колдуновых случился пожар. Выгорело все. Ни досточки, ни полсковородочки никакой не осталось. Даже печь и та истопилась последний раз в пожаре и утром рассыпалась прямо на глазах у всей закопченной улицы.
Колдуновы спаслись, все шестнадцать человек, выпрыгнули из огня, кто в чем – в основном без штанов. А строиться на пепелище отчего-то не стали. Ясное дело, отчего. Где же такие деньги взять? На страховку купили новой одежды и по многодетности своей получили две квартиры за рекой в кирпичных домах. И даже картошку и кабачки сажали на пепелище то ли год, то ли три, и забросили свое родовое погорелое гнездо на веки вечные.
Пепелище радовало глаз почти тридцать лет: зимой – снегирями на старых грушевых деревьях, а с мая по сентябрь – одичавшими садовыми цветами, мотыльками и стрекозами. Тихое место на окраинной улице. Благодать. И никого ничуть не тяготило, что погорелое место-то.
Что же? На каждой улице, если копнуть поглубже, есть своя черная дыра. Ну да. Или пьяный дом, где пьют все, включая народившихся младенцев, или, к примеру, ведьма живет, что не приведи Господи, а еще встречаются сараи гнилые, почти упавшие, и по ночам в этих затхлых сараях творятся многие истошные дела. Если сейчас ночь, то дальше не читайте!
На каждой улице, будь то Каир, Бомбей или Гвадалахара, всегда был и есть какой-нибудь свой родной изъян с бородавкой, а если нет, то скоро появится.
И то, что на Пухляковской едва не сгорело шестнадцать человек, пожалуй, цветочки по сравнению с каким-нибудь Настасьиным колодцем, в котором каждый год по утопленнице, каждый год...
Остатки несгоревших кирпичей растащили самые домовитые из соседей и укрепили ими свое хозяйство, а место, где стоял колдуновский дом, после нескольких зим разгладилось, закучерявилось и возродилось. И летом там паслись дети, козы и куры, ныряя в пыль вместо бани и устраивая прятки в цветах.
Марсианин
И вот где-то два дня и четыре года назад колдуновский участок обнесли забором. Была ранняя весна, еще в снег можно было провалиться по пояс, и такой стоял колотун...
Понаехали военные машины полевых расцветок «болото-дно», высадился десяток солдат с красными от мороза шеями, и за неделю, да какое там – за шесть дней – большой квадратный колдуновский участок – вдобавок загребли еще весь косогор в начале Пухляковской улицы – обнесли высоченным слепым забором, доска к доске, ничего не видно, поскольку нос не пролезал, и метра три в вышину, будто тут трехметровые воры живут.
И поползли слухи... Купил колдуновскую землю какой-то генерал. То ли бывший моряк-дирижер, то ли эстрадный подводник, а может, диджей-летчик? Ой, в общем, ну такие слухи бестолковые пошли! А машины военные как начали стройматериалы за тот забор возить – кирпичи, бревна, доски и прочий шпунт, – всю дорогу по улице разбили мощными колесами, когда разворачивались.
Местные пухляковские не успевали даже повозмущаться – до того любопытное было зрелище. И через каких-то пять месяцев, аккурат к июлю в готовый терем вселился новый жилец по имени Эдуард по фамилии Бересклетов. В форме с лампасами, аксельбантами, наградным «максимом» и личным танком его так никто и не увидел. Хотя дед Сережа что-то заикался про голубую фуражку – высокую, как у Пиночета, в которой якобы этот Эдуард угощал старика «казбеком» и расспрашивал про бои за рекой Прут.
Да-аа... Веры деду Сереже не было. По причине небольшой, но регулярной запойности характера, а также дальтонизма. Дед Сережа кашлял и не настаивал.
Вся длинная улица тем летом разделилась на три лагеря.
Те, кто плевал на всяких жуликов-генералов со своего крылечка, дружно ненавидели богатого по всему виду армейского казнокрада. Ненавидели по большей части у себя дома и каменьями в нового соседа не швырялись. Вели себя сдержанно.
Вторые завидовали. Причем люто. Считали все. Сколько досок в заборе и почем те доски, сколько кирпичей и почем те кирпичи, сколько бревен и машин у генерала и какого они цвету-роду и страны-матери. Сумма выходила катастрофическая какая-то, просто мешки денег какие-то... И все ждали приезда генеральши, генеральчат и генеральчонков, почему-то уверяя друг друга, что генеральшей будет не кто иная, как сама Алла Борисовна Пугачева.
Такого богатства быстрого, ну как Алладин потер где-то, почесал чего-то, и вдруг оно – рраз! – и вота! Ну, где-то там, в столицах – да-аа, может, но чтобы на погорелом месте, на твоей же улице – о-оо!
А некоторые самые наивные и простые ходили, как дети в зоопарк, смотреть на сказочный дом принца Эдуарда и, проделав шилом дырку в заборе, наблюдали, как солдаты доканчивают строить дом под руководством двух прорабов. Над забором возвели несколько ярких фонарей, и многие бабки из соседских экономили на электричестве, как раньше на керосине, и читали Псалтырь вечером не под сороковаттной лампочкой в кухне, а на подоконнике, который с улицы теперь освещался не хуже рекламы виски где-нибудь на Арбате.