Дом золотой

Генерал стоял и не двигался.
Ласковый сумасшедший жар утреннего солнца в секунду осветил сперва генеральский затылок, потом запрокинутое серьезно-сердитое лицо тети Фаи. Генерал пошевелился, вздохнул, сутуло пошел к своим воротам, где занимался с метлой солдатик Эммануил, и через тридцать секунд вынес, прижав к груди, Тишку, которая сидела у него на руках как влитая. И закрыв глаза, хрундучала на всю улицу.
  
– Берите.
Передав из рук в руки кошку, тяжелую и горячую, как противень со сладкими пирогами, генерал сел в машину и покатил по просевшему асфальту сквозь солнечные лучи, а тетя Фаина, подгибаясь под кошачьей тяжестью и забыв про лесенку, прихрамывая, пострекотала к своему дому.
– Здравствуйте! Доброго утра! Здравствуйте! – здоровалась тетя Фаина то с одной соседкой, то с другой, то с третьей. – Вот кошку свою несу, такая гулена, не приведи Господи!
– Да?
– Да!
– Ну ладно!
На руках принесет! На руках! Ишь какой, повторяла про себя тетя Фаина генераловы слова. Жулик какой! Кошку мою!
Тишка обнюхала своих больших котят, попила молока, заела хлебом и, тихо дыша, заснула на старой кофте под столом.
Ни лишай, ни блохи ему! Ишь! Какой! Чужих кошек к сердцу прижимать! Срамной мужик.
Тетя Фаина словно и не сидела на чужом заборе всю ночь, ка-ак начала по хозяйству суетиться, то и дело вбегая в дом и проверяя, на месте ли Тишка. На месте. А вечером, переделав все дела, на старой кофте у протопленной печи своей кошки не обнаружила. Вот, только что тут сидела – глазами хулиганила туда-сюда, туда-сюда. И – нет.
– Ой! – как стояла тетя Фаина, так и села. Хорошо, хоть стульчик как раз под задницей оказался.
И что теперь?
Обидно, конечно, но терпеть можно. Ничего.
И тем вечером Фаина Александровна не пошла за своей кошкой. Два раза за день разговаривать с генералом – это уж слишком. Слишком большое огорчение для кого хочешь.
И ночью решила тоже не ходить. Ну что же? Видно, так быть, как есть. А не так, как хочется.
Только уснула в половине второго, а уже без трех в пять вскочила как ужаленная. Ни в одном глазу.
Быстренько оделась. Штаны спортивные с начесом, Марусин подарок, бушлатик почти новый, шапочка из козы, так и просидела до семи утра под иконою. Чего ж на улице мерзнуть и собак до хрипоты доводить?
Потом вскинулась – опоздала! Дверью хлопнула и бежать к бересклетовскому дому, на ходу схватив лесенку, вчера-то солдатик Жабин ее занес, а она ему молока, а она ему творога. Черненький Жабин посмеялся и ушел. Хороший солдатик. Имя только почему-то свое не говорит, Жабин, говорит, я, и все тут.
Ну, Жабин так Жабин.
А на улице солнце качает облака, пахнет свежей жизнью и первоцветами. Так хорошо, прямо помирать не хочется.
Тетя Фая кинула лесенку на забор и с разбегу забежала на самый его верх. Бедовая! Как раз застала самый выход генерала из центральной – стеклышки золотые – двери. Вышел Бересклетов, а на левой руке серая муфта с глазами, и говорит он этой самой муфте:
– Буду полвосьмого. Никуда не уходи, Тиша, полвосьмого... Слышишь?
По Тихоне не поймешь, слышит чего или так сидит. Глаза зажмурила и хрундучит на все крыльцо. И Фаине Александровне на заборе слышно. Так разве можно хрундучать?
Генерал сел в машину, ворота распахнулись, и поехал, тетю Фаю на заборе в красных штанах не заметил – сделал вид. Понятное дело, кто она, а кто он – генера-ал.
Ну и пусть. Пусть. Раз хочет у него жить... Живая душа... Живая душа.
Тетя Фаина слезла с лесенки, подхватила ее и потащила домой. А дома Мурочка и Пушок, и Малышка в стойле заждалась – где хозяйка, Фаинка где?
  
Следствие ведут...
 
А милиция все искала бомбиста-террориста-пиротехника. Все ходил по улице участковый Кладовкин, разговаривал с людьми, присматривался, сопоставлял.
И так думал, и этак. Приглядывался к каждому. Уже май наступил, а все искали, не бросали. Всем нервы потрепали и ничего не нашли. Ничего. А все дворы на улице обошли с коккер-спаниелем Баксом, натасканным на всякий терроризм. Никаких гранат с минометами, динамиту в ведрах и патронов в ящиках. Ничего не нашли. Кому же охота в тюрьму садиться? А никому. Чего там хорошего? Кроме бесплатного обеда, конечно. Дела-а-а...
А Эдуард высох еще больше и все вспоминал про странности, которые, возможно, предваряли всю эту печальную историю. Мучился, не спал, не ел, воду пил охлажденную, вспоминал.
Ну, какие там странности? Все было как всегда. Все. Одни и те же лица, одни и те же люди, утром на службу, вечером домой. На режимном объекте не может быть странностей, любая странность там – это ЧП.
Никто не угрожал.
Вот и вчера, к примеру, как и в то утро, когда взорвали Любу, на самом краю улицы также стоял, опираясь на огнетушитель, дед Ефим Гаврилыч.
Чего он с этими огнетушителями делает? Может, в цветмет сдает?
Генерал Бересклетов вспоминал-вспоминал, вспоминал.
И снова еще одно утро началось, как обычно. Генерал встал, умылся, оделся, собрался на службу. Дорога дальняя. И снова на развилке трех улиц увидел Голозадова Ефима Гаврилыча. Дед стоял, облокотившись на большой красный огнетушитель, и, разглядев Бересклетова за рулем, замахал, улыбаясь:
– Эй, генерал! Подкинь до Осинников.
Эдуард Борисович не остановился, ехал на скорости, потом пожалел старика, хотел вернуться, но спешка-спешка.
Потом подумал, что сходит с ума, может, привиделся ему дед, и нет никакого деда? Вчера этот дед с огнетушителем, сегодня опять дед. Кретинизм какой-то...
И прямо из машины позвонил полковнику Шафранову на домашний телефон ввиду утреннего времени.
И говорил назло своим стихийным мыслям кратко и спокойно. Служба. Привык. Эмоции генералов не захлестывают, в телефонных переговорах по крайней мере.
– Кто? – поперхнулся, видимо, чем-то горячим Шафранов. – Голозадов? Огнетушители, говорите? Проверим.
И проверили. В тот же вечер.
И до сих пор некоторые, кто проверял избушку, баню, двор и сарай деда для кур, находятся в трансе.
На первый взгляд, не нашли ничего особенного. Крамолы никакой не было. Дом старика... Коккер Бакс обнюхал все, до чего дотянулся мокрым носом, пожал ушами и потрусил к машине, в которой его ждала хозяйка – лейтенант Истомина.
Дед сидел на лавочке, опираясь спиной о бревна своего дома, и не шевелился, только глазами водил за милиционерами.
– Зачем вам столько огнетушителей, Гаврилыч? – спросил уже в пятидесятый раз деда Ефима участковый Кладовкин.
У деда во дворе горкой лежали то ли восемнадцать, то ли девятнадцать пустых огнетушителей разных калибров. Другую половину двора занимало прошлогоднее сено и початый мешок карбида. И полная дождевой водой бочка стояла напротив двора, с лягушкой и головастиками.
– Зачем вам столько огнетушителей, какой с них прок? – присев рядом с дедом, начал с конца участковый.
Дед пожевал губами, на старом каленом лице что-то шевельнулось, какая-то еще живая мышца.
– Зачем?
– А я почем знаю? – моргнул дед. – Вот, может, продам.
– Кто же их купит?
– Кому надо – купят. Вот ты купи, – дед посчитал в уме. – Оптом все и бери.
– Так они же пустые, – постучал ботинком по огнетушителю участковый.
– Ну, так! Полные, чай, всякий купит, а... и на всякий товар свой купец найдется.
– Ну, дед! А чего ты с ними на улице стоишь? Куда возишь?
– Я? Когда? – удивился дед.
– Вот жалуются на тебя, – начал участковый и не закончил.
– А я их не ворую, – отбрился дед. – На свалке взял и приволок.
Так бы и продолжался этот бесперспективный разговор, пока кому-нибудь не захотелось спать, но время шло, а ничего подозрительного по сути обнаружено не было. Пока лейтенанту Иншакову не пришла шальная мысль заглянуть в каждый из восемнадцати огнетушителей, что он с небывалым рвением и проделал. И в четырех из восемнадцати обнаружил странный наполнитель: сверху пусто, потом шло сено, а на самом дне бултыхалась вода с головастиками и цветущие ветки смородины. Дурдом.