Дом золотой

– Не может быть, она же топилась из-за него, – не поверила тетя Фаина.
– Пойду я домой, – выразительно посмотрела Маруся уже с порога, одной ногой в сенях, другой на скомканной тряпке у дверей.
– Иди, – махнула рукой тетя Фая.
– А ты?.. Пойдешь туда?
– Отстань, не хочу говорить, – отвернулась тетя Фаина и, хоть хотелось ей пойти за кошкой, но так целых пять дней никуда и не пошла. О чем потом страшно жалела.
    
Апрель
 
Генерал Бересклетов сидел на самом верху в светелке своего терема и глядел на Всесвятский храм, облупленные луковки которого посверкивали на уровне Эдуардовых глаз, только чуть южнее, примерно за полутора улицами вниз.
Сегодня он ознакомился с протоколом осмотра места аварии на двести восьмом километре трассы ЕД-19. Две папки, в которых сухие факты были изложены по порядку. «Краун-виктория» жены взорвалась еще до того, как столкнулась с полным до краев молоковозом. Это было на самом деле, а не домыслы и сплетни.
На коленях Эдуарда спала и вздыхала во сне цвета серого доминиканского жемчуга семилетняя кошка Тихоня, ранее известная под именем Тишки. Спала себе крепко. Пока тетя Фаина тосковала и беспокоилась: хоть бы жива. Хоть бы жива. Хоть бы жива.
Эдуард погладил, даже тихо поскреб пальцем кожаный черный в пупырышках кошачий нос. Тишка проснулась и мгновенно тихонько цапнула Эдуарда за палец. Генерал беззвучно засмеялся, а со стороны казалось, он плачет, горловые тихие звуки:
– Ы-ы-ы-ы-ы-еы...
Тишка упруго вскочила и выгнулась дугой, переступая лапами на тощих генераловых ляжках.
Мяу, что за дела? Сам не спишь, старый черт, и мне не даешь? Девочку нашел.
Тиша, не мигая, смотрела генералу в глаза, а генерал, вздыхая, смотрел в кошачьи. Что он там видел... Но за ту неделю, что Тишка как бы невзначай подошла к бронзовой машине, когда Бересклетов поздней ночью вернулся после трудов праведных на ниве хранения отработанного ядерного топлива, за те восемь дней генерал словно попил живой воды из баночки.
Другой человек. И Любина смерть, с которой, казалось, кончилось все и скоро придется самому отправляться в те невозвратные гулкие туннели, где ухает и хохочет страшное ничто, так вот никакой смертью и тленом более в доме не пахло. Тишка линяла, и везде, куда ни глянь, летала кошачья шерсть цвета пепла. Тишка умывалась, сидя на столе. На любом. Главное, чтоб на возвышении. Гадить Тишка предпочитала на клумбе с маргаритками и еще на загорянскую викторию. Ела из соседней с генеральской тарелки, облокотясь о край, прямо на обеденном столе. И вела себя ничуть не вызывающе, не чавкала, мясо лапой не вырывала у генерала изо рта, добавки не просила. Генерал ест, ну и она покушает. А чего же? Икру не признавала. Ни ту. Ни другую. Вот рыбу, куриную грудку и вологодское молоко – это да. Ну, еще ломтик свежего огурца – очень неплохо. С хрустом ела, генерал прямо заслушивался. И почему-то любила сырую картошку, тоже не больше ломтика. Сгущенку заесть.
У генерала в доме кроме двух охранников, сержанта Эммануила и ефрейтора Жабина, никого в тот апрель не было. И за последнюю неделю не раз и не два, а побольше, никто кроме охраны не слышал, как генерал тихо говорит этой приблудной по большому счету кошаре:
– До чего же ты пушистая. Разве можно быть такой красавицей? Разве это можно кошкам? Ну, скажи, скажи. Я насмотреться на тебя не могу...
Тишка все это выслушивала. Так, мяукала иногда. Терла лапой за ушами, мыла морду, вылизывалась, но не гордилась. Вела себя, как всегда, и даже позволяла себе царапнуть генерала, ну чтобы... не заговаривался! Кому, скажите, нужен сумасшедший генерал?
Да никому.
Ну, если только вам.
  
Этот тихий город
 
То, что супругу убили и умерла она не по-людски, генерал переживал тяжело. Тем более что случилось это в городе, в котором последние двадцать лет не было ни одного убийства, даже бытового...
Самоубийства были. Вешались некоторые люди. В основном одинокие мужчины старше пятидесяти девяти лет. А однажды, лет семнадцать назад, застрелился из карабина лесник Ужегов. До сих пор неясно – отчего и зачем? Все у него вроде было – и не меньше, чем у других: дом свой, жена своя, дочка с сынком, тоже по одной штуке, теща, тесть, большой участок леса, тихая работа...
Тихий город, тихая жизнь, загадочная смерть, не имеющая к этой истории никакого отношения.
И когда почти три года назад генералу Бересклетову на исходе его служебной карьеры предложили эту работу, организовать строительство и затем руководство одним из крупнейших хранилищ отработанного ядерного топлива в центре России, в общем, генерал взял под козырек и выполнил порученную ему работу на шесть с плюсом, как и положено служивому люду, исполнять приказы и поручения вышестоящих его на иерархической лестнице властных лиц, и исполнять безо всяких – не могу, устал, нога болит.
Генерал Бересклетов был не самым одиозным из теперешних генералов. Он был средним. И ту жизнь, которая ему предстояла в деревянном городе, воспринимал как очередной этап в своей уже заканчивающейся служебной биографии. Пятьдесят девять лет, которые он встретил вместе с первым составом ОЯТ из Западной Европы, обжитый новый дом на тишайшей Пухляковской улице, милая и взбалмошная Люба, морщины на родном лице которой ему были незаметны, как и Любины постаревшие глаза. Причем незаметны совсем. Равно как и свои собственные.
Здешние тишина и покой совершенно не предполагали никаких взрывов. А все дело в том, что каким-то странным образом новые убийственные времена с кровью и бешеными обманами всех-всех-всех каким-то чудесным образом объехали по кривой патриархальный Соборск.
Никто здесь не пользовался ни охраной, ни прочими атрибутами против страхов за свою жизнь, а все потому, что миллионов в городе еще не было, а значит, не было и охотников-бандитов за этими миллионами.
Эдуард Борисович снова вспоминал, анализировал – за что, кто, зачем произошло то, что произошло.
И выходил полный абсурд.
Никакой вины ни перед кем у генерала не было, он ее не помнил и полностью отрицал. Все время работал, как папа Карло, и только будучи генералом последние восемь лет мог позволить себе простой хороший быт, отдых на Мальте, но если бы все работали так, с такой отдачей умственных сил, то и жили не хуже бы, справедливо считал Эдуард Борисович.
Если за ядерное хранилище, которое он построил здесь, – так ведь он всего лишь исполнитель чужой воли. Хранилище – стратегический объект, а он – прекрасный исполнитель. Построили на совесть – автоматика, запас прочности и столько страховочных зон безопасности, что вся радиация спрятана получше, чем золотые кирпичи в швейцарских банках.
Абсурд.
Ну, пусть. Обывательский подход. Непонимание тяжелейшей ситуации в государстве Российском, когда двадцать миллиардов долларов для Министерства атомных дел, которые готов выплатить Запад за хранение ОЯТ, – ни в какую не идут с бесплатной русской землей и бесплатными жителями на ней. Вагон денег – и этим все сказано.
Но при чем же здесь Люба, жена? Тогда бы взорвали его как козла отпущения... Что же еще?.. Эдуард Борисович так устал, спина одеревенела и, казалось, отвалится.
Найдут убийцу? Должны найти и посадить в кутузхауз. И я посмотрю в глаза этому пиротехнику.
Соборская милиция, укрепленная московской, тем временем целеустремленно отрабатывала все сто версий, которые могли раскрыть подробную картину взрыва «Краун-виктории». И постепенно, после расспросов самого Бересклетова, после опроса всех живущих на Пухляковской улице, а также сопоставления всех возможных угроз извне, стала вырисовываться странная картина.
  
Получалось, что никому, собственно, генеральша Люба не мешала, все желающие с ней здоровались, и она со своей стороны тоже со всеми здоровалась и не гнушалась переброситься парой слов с некоторыми женщинами покультурней. Очень уважительно относилась к старикам и старухам и даже раза четыре подвезла парочку-тройку нарядных бабок, когда те гуртом шли в ближнюю Всесвятскую церкву по причине праздника и колокольного звона с самого утра. И деда Голозадова как-то раз подвезла. Очень он хромал последнее время. Старичок фиолетовый. Говорила потом Эдуарду, как старичок спасибо ей сказал.