Дом золотой
Был апрель, а тетя Фаина не знала, как сказать корове, что за телочкой сегодня приедет покупательница – Брюсова такая, из Лепешек. Давно просила у Фаины белую телочку, а три года подряд все бычки и бычки.
– Старая уже, не справляюсь с вами, – оправдывалась перед коровой тетя Фаина.
Малышка плакала, когда дочку укутали в красное байковое одеяло и усадили в «Газель». Маленькая телка кричала таким густым басом при расставании с матерью, что тетя Фаина не заметила, проворонила, проглядела – Тишиньки-то нет, опять снова-здорово пропала. Подросшие котята спят под столом на старой кофте, а...
Вечером тетя Фаина села, потом дотянулась и включила телевизор, долго тыкая в сумраке вилкой в розетку.
– Тишка, – вспомнив, позвала она кошку. – Тишка, я давно хотела тебе сказать, зачем ты мышку лапами топтала? Нет, ну поймала, ну давай с ней играть, лапкой подбрасывать, а зачем ты по ней прыгала, Тишка? Нет, ты скажи!
А за столом, подперев кулачком левую щеку, сидела по-соседски и ждала начала телепередач Маруся Подковыркина.
На экране возник улыбчивый добрый дяденька, внизу на экране буковки складывались в фамилию нового министра атомных дел. Румяный.
Тетя Маруся сразу воткнулась головой в экран и стала слушать, повторяя за министром окончания слов.
– Добрый какой, – кивнув на министра, взглянула на Фаину Маруся.
А министр Румяный, улыбаясь душевно, очень доходчиво простыми словами объяснил, как сильно повезло этой нищей стране, что он и министр Одамов провернули выгодную сделку, и теперь все отработанное ядерное топливо свезут в Россию. Оказывается, делился радостью Румяный, весь остальной мир страшно не хотел отдавать России мусорную радиацию, но Румяный с Одамовым подсуетились, изловчились, вывернулись и подписали контракт на все ядерные отходы, на какие только смогли подписать.
– Очень повезло, – закончил, улыбаясь с такой добротой, что у обеих старух поднялись дыбом волосы, новый атомный министр и потер ручки в предвкушении чего-то, видно, очень ядерного и мусорного.
Фая с Марусей переглянулись, и Фая впервые за шестьдесят девять лет жизни сказала:
– Хорошо детей у меня нет.
– И у меня, – как эхо, повторила похожая на высохшее деревце Маруся.
– Чего творится?
– Да. Ни одна баба, будь сто раз министром, не согласилась бы свою землю убивать.
– Думаешь, у них жен нет?
– Вот и я не пойму, чего ж они им сковородой по голове не втемяшили? – вздохнула Маруся, потом перекрестилась на Божью Матерь в углу, отвернулась от телевизора и топнула на котят.
– Тишка, Тишка, – снова вспомнила Фаина. – Мань, ты не видела?
– Отстань, не мешай! – тетя Маруся взяла с края стола старую газету с дырой посередке, свернула ее в толстый кулек и, поглядывая на экран, ткнулась в кулек носом: – Шу-шу-шу-шу...
– Ты чего это, Марусь? – Фаина, поискав глазами Тишку и не увидев, встала и пошла в сени. – Ты чего, ворожишь, что ли? – обернулась она от дверей.
– Отстань, – глухо, в кулек сказала Маруся и опять: – Пшу-шу-шу! Пшу-шу-шу!
– Тишка, киска! – позвала в сенях тетя Фаина. – Нет, не могу! Тишка! Нет, вот посмотришь телевизор и хоть умирай! Вот ведь пожилой старик уже, академик ученый! Марусь, ну ты чего? А такое горе своей земле принес! И еще улыбается, врет в глаза и улыбается, ирод-предатель. Ведь врет, что безопасные эти отходы, Марусь! Может, они сумасшедшие? Или так денег хотят, что с ума сошли? А зачем тогда сумасшедшего показывать? На телевиденье-то как с умом? Или любой сумасшедший может прийти и долдонить, как хорошо и выгодно свою землю облучать? И людей по-тихому в могилу сводить? И какое это доходное дело? Марусь, ты чего там шипишь? – заглянув в комнату, спросила Фаина у Подковыркиной, которая так и сидела с газетным кульком в левой руке и, спрятав в него нос, вращала глазами.
– Ой! – вдруг вспомнила про Тишку Фаина. – Ой?
И, накинув на плечи телогрейку и быстро сунув ноги в сапоги, вышла из дома. Но ни на крыльце, ни в саду, ни у калитки Тишки не наблюдалось.
– Сейчас найду, Тиша, Тиша, Тиша! – позвала тетя Фая. – Ах, да вот ты!
Но по дороге мчался кот Пурген, Маруськин кот, узнала тетя Фая Василия и побежала следом. Фаино сердце чуть не выпрыгнуло за котом, но все равно бежалось почти весело.
– Сейчас найду, Пурген, где Тишка-то? – спросила Фаина кота. Но кот исчез.
Тетя Фаина посмотрела в темноту налево, посмотрела в темноту направо, потом на фонари у бересклетовского дома, прислушалась, позвала, подождала еще, сколько смогла, пока не замерзла, и решила идти обратно домой.
Ноги не слушались, не хотели идти назад без Тишки, но как-то шли. Тетя Фаина прикрыла калитку и пошла к дому, и вот за полшага, как ей войти, дом затрещал.
– О господи, – отшатнулась тетя Фая и поглядела на всю махину своего родного дома, который был такой же большой для нее, как муравейник для муравья.
Дом снова затрещал, вздохнул и затаился.
«Затаился», – подумала тетя Фая и с опаской вошла в полутемные сени.
В телевизоре что-то верещало, лампочка-колокольчик над столом мигала, котят не было видно, а подруга Маруся что-то исступленно втолковывала шепотом в газетный кулек, прижав его к сухим губам. Глаза у Маруси сверкали навроде зарниц, и пахло чем-то! Горелым навозом, что ли?..
– Ой! – принюхалась Фаина. – Пожар, что ли? Маруська, караул!
– Не мешай! – быстро, как от мухи, отмахнулась Маруся.
– Ты чего это? Ты чего это тут раскомандовалась? – Фаина стянула телогрейку и требовательно повторила: – Эй! Я с тобой говорю. Ты чего?..
– Проклинаю, не мешай, – быстро и очень буднично сказала Маруся, даже не взглянув в Фаину сторону.
– Кого?
Фаине показалось, что она ослышалась.
– Румяного с Одамовым.
– Кого? За что? – схватилась за сердце тетя Фая.
– До седьмого колена! Всех их, чтоб им по ядерной свалке на грудь и вдоль и поперек! – быстро проговорила тетя Маруся, высунув нос из газетного кулька с портретом Румяного посередке. Потом перекрестилась, еще раз перекрестилась, сказала: – Прости, Господи, не могу с собой совладать, – села на табуретку, завязала ниточкой кулек с проклятиями и начала грустить.
– Ой, да я... Да ты! – все еще держась руками за сердце, сказала Фаина Александровна.
– А чего? – не поняла Маруся, похлопав грустными глазами. – А им можно, да? – быстро развязала ниточку с кулька и плюнула туда раза три. – Тьфу на них, тьфу! Я вот с туберкулезом найду какого хорошего человека и попрошу ишшо плюнуть, чтоб им еще и этак и растак было!
– Да ты что творишь? – закричала тетя Фаина.
– А что? А им можно, да? – продолжая плеваться в кулек, огрызнулась Маруся.
– А ну пошла отсюда! – подбежала к двери и распахнула ее тетя Фая. – Брысь!
– Как это? – не поняла Маруся, отвлекаясь от кулька с проклятиями.
– Ты вот что! Ты знаешь, что? – громко и требовательно начала тетя Фаина. – Ты в моем доме не колдуй! А ну кончай колдовать! Ишь, напилась мово молока и колдует, и колдует! Поди к себе и колдуй! Дура!
– А чего? Не поняла я... А чего я такого сделала-то? – снова завязывая ниточкой кулек с проклятиями, сделала лицо «губа не дура» тетя Маруся.
– Поди к себе и колдуй! Хоть обколдуйся вся! – кивая на раскрытую дверь, потеряла терпение тетя Фаина и закричала: – Убирайся!
– Ну и ладно! – схватив бидон и пятясь к двери, Маруся отвела кулек с колдовством подальше от себя и так с вытянутой далеко рукой и вышла, отфыркиваясь по дороге.
Дверь скрипнула, и Фаина осталась в доме одна, не считая, конечно, котят и коровы.
– Дура! – с сердцем выкрикнула вслед Подковыркиной Фаина и уже потише: – Вот ведь дуру черт на мою голову присоседил. О-е-е-ей!.. Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! – тоненько запела чуть погодя Фаина Александровна и стала, торопясь, крестить углы. Потом зажгла все пять лампадок у икон, церковные тонкие свечечки и, вытащив бутыль со святой водой, чайной ложечкой до часу ночи опрыскивала все углы и сени, и чердак, и даже снаружи весь дом – всю свою половину, в которой жила.