Беспредел (сборник)

Ей снилось, что у дома ходят.
Ей снилось, что их нашли.
Ей снилось…
Утро так и не наступило. Оксану разбудил крик Ромки и знакомый голос. Батя. Она выскочила в гостиную в чем была – в трусах и футболке.
– И-и-их ты! – обрадовался Батя, облизывая папиросу. – От и хозяюшка наша, красавица. Что дочка, что мамка – одинаково невесты! Хоть куда невесты!
На плече у него висело ружье, с куртки стекала вода.
– Вы что тут делаете? Где…
Хлопнула дверь, и в дом вошел толстяк в засаленной военной форме. Под руку он вел Лизу.
– Мам! – Она вырвалась и повисла на шее у Оксаны. Прошептала: – В туалет приспичило, а во дворе эти. Еще один снаружи, в машину полез.
Толстяк расстегнул бушлат, скинул кепку и взъерошил немытые патлы. Он напоминал перекормленного хряка. Пунцовую, покрытую черной щетиной морду венчал сломанный нос-пятачок. На шее, будто две опухоли, терлись друг о друга лишние подбородки.
– Ну здрасьте, что ли, – сказал он. – Хорошая седня погодка, ага?
Оксана хлопала глазами, не в состоянии выдавить хоть словечко. Взгляд бегал от незваных гостей к детям, от голых коленок к измазанному шоколадом ножу на столе.
– Что им надо, мам?.. – прохныкал Ромка. Он сидел на диване, раздетый и сонный, подмяв под себя простыню с одеялом.
Батя подошел к окну и выглянул в сад. Прикурил, потом обернулся. Чудилось, что вместе с ним улыбаются все до одной морщины.
– Так ить в гости мы пришли, непогодицу переждать. Нельзя туда сейчас, лесной черт лютует. До утра вместе схоронимся, потолкуем по-соседски, по-нашенски, чего б и нет-то?
Толстяк быстро осмотрел дом, проверил, нет ли еще кого. Вошел третий – крепкий бородач в грязных джинсах, свитере и штормовке. От него пахло спиртягой и костром. Он шагнул в комнату, оставляя на полу следы огромных сапог. Хлебнул из кружки остывшего чаю, внимательно оглядел хозяев одним глазом. Второй не открывался – мешал синяк.
– Нормально так. Я малу́ю буду.
Оксану словно окунули в прорубь и тут же ударили током. Лиза что есть силы сжала руку, хрустнули пальцы.
– Э-э, обожди, Клим! – подал голос толстяк. – Я ее вперед заприметил.
– Да стойте вы жениться, – сказал Батя. – Гостинцы сперва на стол мечите, что ж мы пришли как эти, без всего. Такие невесты, а вы, тьху, дуболомы.
Он стряхнул пепел на подоконник и повернулся к толстяку.
– Макар, так ить в тракторе ж осталось, чего сразу не взял?
Тот закряхтел недовольно и выкатился на улицу.
– Послушайте, – начала Оксана, пытаясь успокоить голос, хотя внутри все кипело, – я мужа жду, он с друзьями вот-вот подъехать должен. Забирайте что хотите. Только уходите. Пожалуйста.
– Заберем, заберем, не переживай, – сказал Клим, усаживаясь за стол. – Судя по номерам, с Москвы?
Оксана кивнула. Она села на диван и обняла Ромку, рядом плюхнулась Лиза. Стихия ревела за окном, а в доме все будто замерло. И в этой тишине каждый звук разлетался колокольным звоном. Оксана слышала секундную стрелку в настенных часах, слышала, как колотятся сердца детей, как Батя выдыхает дым, а Клим скрипит зубами.
– У нас есть деньги. Там, в комнате. Пожалуйста…
Вернулся Макар с пакетом и начал выгребать гостинцы. Хлеб, колбасу, соленья. И две бутыли мутной жижи. Клим разлил по кружкам, сделал бутерброд.
– Вы слышали? – спросила Оксана. – У нас деньги, можете взя…
– Видал, Макар, – перебил Клим, – с Москвы они. Во занесло, да?
– С Москвы… Говеный городишко, на хер. Были у нас в армии москвичи, мы их в о`чки головой кунали.
Клим улыбнулся. Заплывший глаз будто бы замер посередине подмигивания. Батя прислонил ружье к столу и сел на табуретку. Предложил хозяевам угощенье, но те отказались.
– И-и-их ты… А мы, значит, старались. Ну, как знаете!
Чокнулись, выпили, закусили. За знакомство, за невест и за лесного черта, будь он неладен. Застолье пошло весело, и присутствие хозяев гостям ничуть не мешало.
Время текло чудовищно медленно. Они пили, травили байки и поливали городских, то и дело бросая липкие взгляды на диван. Верхнюю одежду никто не снял, будто незваным гостям нравилось потеть. Оксана уже не видела в этой троице людей. Тень на обоях позади Бати обросла рогами. Макар окончательно превратился в свинью, похрюкивая после дебильных шуток, не стесняясь звуков, которые издавал его необъятный живот. Клим постоянно слизывал крошки с губ и усов, и язык по-змеиному сновал туда-сюда. Люстра над ними гудела так, словно лампочки вот-вот взорвутся.
 
Первую бутыль уговорили быстро, и к началу второй Батя совсем окосел. Бессвязно болтал о лесах, о самогонном аппарате, о тракторе. И о земле, которая не выпускает людей со всех окрестных деревень. Макар взял его под локоть и отвел в спальню.
– Давай к нам, малой, – сказал Клим. – Третий нужен.
Ромка посмотрел на Оксану, вжался в нее, словно мог спрятаться от страшных взрослых внутри такой родной, такой теплой мамы.
– Малой, тебе уши прочистить?
– Никуда он не пойдет, – твердо сказала Оксана.
Клим с Макаром переглянулись.
– Вот так вот, – вздохнул Клим, вытирая бороду рукавом. – Не уважают нас москвичи.
Макар похрустел огурцом, облизал пальцы и швырнул пустой бутылью в Оксану. Чуточку промазал, угодив в стену над диваном. Брызнули осколки, Оксане обожгло лицо, на щеке вспыхнула кровью царапина. Макар довольно захрюкал.
– Что вам от нас надо?! – заревела Оксана сквозь слезы. – Выродки! Ублюдки конченые!
Снаружи грянул гром, в деревянных рамах задрожали стекла. Клим посмотрел в пустую кружку и покачал головой.
– Знаешь, Макар, а они не рады гостям совсем.
– Ага. Не нравимся мы им, не годимся. Прям морщатся, видал? Неженки столичные.
Оксана боялась смотреть им в глаза. Сначала в них поблескивали только огоньки похоти, но теперь… С каждой кружкой, с каждой фразой, с каждым неуловимым движением там разгоралось нечто более страшное.
– Мы ж для них никто, на хер. Слякоть деревенская, а не люди.
Клим кивнул. Прикурил Батину папиросу и сказал:
– Вот я и думаю, а чего просто так сидеть? Давай малому ухо отрежем, раз он с нами пить брезгует.
Ромка вздрогнул. Клим подтянул к себе нож, которым несколько часов назад Оксана нарезала детям торт.
– Вот, например, глаз. – Клим дотронулся до синяка. – Штука полезная, нужная. А ухо?
Макар наполнил кружки. На троих.
– Я прошу, умоляю вас… Не трогайте детей, – голос Оксаны застревал во внутренностях, выходил наружу хриплыми стонами. Она понимала, что говорит в пустоту, но не могла иначе. – Забирайте меня, что хотите делайте. Но их оставьте в покое.
Клим к ней даже не обернулся. Он подпилил ноготь, ковырнул заусенец и продолжил, глядя на Макара:
– Без уха ведь тоже все слышно. Сдалось оно ему. Может, новое потом вырастет.
Макар посмотрел на Ромку и подмигнул. Хлопнул по свободному стулу, приглашая. Оксана не могла отпустить сына, не могла разжать пальцы. Она знала, что если сейчас Ромка сядет между этими психами, то она его потеряет.
– Давай, малой, не телись, на хер. Отлипни уже от мамкиной сиськи. Когда еще деревенского самогона попробуешь?
– Прошу… – взмолилась Оксана. – Будьте людьми.
Клим почесал переносицу, подошел к дивану и взял Ромку за ухо.
– Тихо, тихо, хозяйка, не дергайся. А то ведь рубану ненароком.
Маленький кулачок выскользнул из руки Оксаны, а вместе с ним частичка чего-то большого и важного. Будто из любимой семейной фотографии выдрали кусок.
– Мам…
– Все хорошо, милый. Ты только не бойся, я здесь, рядом.
Ромка заменил за столом Батю. Он глотал слезы, дрожащими ладошками поднимал кружку и прикладывался губами к самогону. Когда Клим заставил его сделать несколько больших глотков, Ромку вырвало.
– Злючий самогон в этот раз, ага, – сказал Макар, стуча Ромку по спине. – Горло продирает дай бог.
Злючий… Эти двое как будто не чувствовали градуса, не пьянели совсем. Самогон их только раззадоривал. Делал злее.