Выстрел в лицо

Брунетти не знал, с чего начать разговор.
— Вы часто здесь бываете? — наконец спросил он. Он чувствовал себя крайне неловко, задавая свой на редкость глупый вопрос.
— Летом — частенько, — ответила она. — Мы тут живем неподалеку. Я люблю мороженое, — добавила Франка и бросила взгляд на площадь за большим окном. — И площадь эту я тоже очень люблю. Она такая… Даже не знаю, как сказать. Жизнерадостная, что ли. Тут всегда полно людей. — Взглянув на Брунетти, она добавила: — Мне кажется, даже очень много лет назад тут было все то же самое — обычное место, где живут обычные люди.
  
— «Тут» — это возле площади или в самом городе? — не понял Брунетти.
Франка задумалась.
— Думаю, и то и другое. Маурицио часто рассказывает, каким город был раньше, но я-то этого никогда не видела. Я на Венецию смотрю не как коренная горожанка, а как иностранка, как туристка. Да и прожила я тут совсем недолго.
— Ну, недолго, только если судить по венецианскому времени, — заметил Брунетти.
Комиссар счел, что они уже обменялись достаточным количеством любезностей.
— Кстати, — заговорил он, — я тут наконец перечитал Овидия.
— А, — ограничилась коротким возгласом Франка. — Думаю, даже если бы вы прочли книгу раньше, это ничего бы не изменило.
Интересно, что это должно было изменить? Брунетти решил не задавать Франке этот вопрос.
— Может, расскажете мне об этом поподробнее? — попросил он.
Их беседу прервало появление официантки. В руках она держала большой поднос, на котором стояли чайник, маленькая баночка меда, две чашки и блюдца.
— Я вспомнила, синьора, что вы предпочитаете пить этот чай с медом, — сказала она, выгрузив заказ на стол.
— Как это любезно с вашей стороны, — откликнулась с улыбкой в голосе, но не на устах, Франка Маринелло.
Официантка удалилась; Франка открыла крышку чайника и несколько раз подергала чайные пакетики за шнурки, затем водрузила крышку на место.
— Когда пью ромашковый чай с медом, всегда вспоминаю кролика Питера  [58], — призналась женщина, беря в руки чайник. — Если ему случалось заболеть, мама всегда поила его таким чаем, — продолжила она, покручивая чайник в руках.
Брунетти читал эту книгу детям, когда те были маленькими, и помнил, что в ней все было именно так, как говорила Франка, но не стал делиться с ней этим воспоминанием.
Франка разлила чай, добавила себе в чашку немного меда и передала баночку Брунетти. Комиссар тоже запустил в мед ложку, пытаясь припомнить, добавляла ли старая синьора Крольчиха в свой целебный чай мед или нет.
Чай был еще чересчур горячим, и Брунетти, зная это, даже не стал его пробовать.
— Как вы с ним познакомились? — спросил он, решив не возвращаться к обсуждению Овидия.
— С кем? С Антонио?
— Да.
Франка задумчиво перемешала ложечкой чай, затем выложила ее на блюдце и прямо взглянула на Брунетти:
— Я так понимаю, что если я расскажу вам, как с ним познакомилась, то мне придется рассказать и все остальное.
— Я был бы этому очень рад, — честно признался Брунетти.
— Ну, раз так… — Франка вновь принялась мешать чай. Она бросила взор на Брунетти, потом уставилась на свою чашку. — У моего мужа очень много деловых партнеров, — наконец сказала она.
Брунетти молчал.
— Некоторые из них… — Франка замялась. — Понимаете, они из тех людей, которые… К которым я не хочу иметь никакого отношения. — Она посмотрела на комиссара, чтобы убедиться, что тот ее слушает. — Несколько лет назад, — продолжила она, — он начал сотрудничать… — Франка внезапно прервалась. — Нет, это слово тут совершенно не подходит. Слишком уж неопределенное, слишком расплывчатое. Для каких-то своих дел, вполне законных, Маурицио подрядил компанию, управляли которой бандиты. Он об этом знал. — Глотнув чаю, Франка добавила еще меда и вновь принялась перемешивать его ложкой. — Уже позже я узнала, что все началось с того ужина.
Брунетти про себя отметил, что Франка, что бы она ни собиралась ему рассказать, не упомянула, каким образом ей удалось добыть эти сведения.
— Маурицио отправился с самыми важными из них в ресторан — они решили отметить заключение контракта, или сделки, или как там они предпочитали это называть. Я туда идти отказалась, и Маурицио сказал им, что я больна. Это была единственная причина, которую они сочли бы достаточно уважительной, чтобы не оскорбиться. Но они все поняли. И все-таки оскорбились. — Франка посмотрела на Брунетти. — Вы с такими людьми куда чаще меня общаетесь и наверняка знаете, как для них важно, чтобы все демонстрировали им свое уважение. — Брунетти кивнул, и она добавила: — Думаю, тогда-то все и началось — и все из-за того, что Маурицио не привел меня к ним на встречу. Впрочем, это не важно, — пожала плечами она. — Просто всегда любопытно, откуда что пошло. Комиссар, пейте чай, — неожиданно велела она. — Остывший он невкусный.
Значит, теперь я для нее комиссар, подумал Брунетти. Ну-ну. Он послушно отпил из своей чашки: с первым же глотком ему вспомнилось детство и как он валялся в постели с гриппом или простудой.
— Когда он сказал им, что я больна, — продолжила рассказ Франка, — пригласивший его мужчина спросил, что со мной такое. А мне в тот день в очередной раз лечили зубы, — сказав это, она взглянула на Брунетти, желая удостовериться, что он понимает всю важность ее слов. Брунетти кивнул. — Это входило в мою программу реабилитации. — Франка сделала глоток чая. — Маурицио, очевидно, понял, что их обидело мое отсутствие, и потому рассказал им больше, чем следовало; в любом случае, в общих чертах они поняли, что со мной произошло. Наверняка расспрашивал мужа Антонио, — сказала она. — Антонио при желании мог очаровать кого угодно, — ледяным голосом добавила Франка.
Брунетти промолчал.
— В общем, Маурицио хоть и не в деталях, но все же рассказал им, что со мной случилось. И видимо, стоило ему это сказать… — Франка умолкла. — А вы случайно не читали пьесу про Бекета  [59]и Генриха какого-то там? — спросила она.
— Генриха Второго, — подсказал Брунетти.
— Ну раз читали, наверное, помните ту сцену, где король спрашивает у своих рыцарей, не желает ли кто-нибудь из них избавить его от одного слишком назойливого церковника. Ну или что-то в этом духе.
— Помню, — откликнулся Брунетти. Он хотел во имя исторической справедливости заметить, что эта байка, скорее всего, целиком и полностью выдумана, но решил промолчать — момент для лекций был не самый подходящий.
Уставившись к себе в чашку, Франка заговорила.
— Все-таки римляне были куда проще и честнее, — неожиданно для Брунетти заявила она. — Вот так все и произошло, — продолжила она, сделав вид, будто ни про каких римлян и не упоминала. — Я так думаю, все было так: Маурицио поведал им, что со мной стряслось, рассказал про фальшивого стоматолога и про то, что он натворил. Сказал, что его посадили в тюрьму, но он уже освободился. Подозреваю, в конце он еще и проехался насчет того, что в нашей стране нет ни суда, ни справедливости… Ну, что-нибудь в этом духе.
Брунетти казалось, что она говорит как-то механически, словно повторяет затверженный наизусть текст — может, много раз говорила все это самой себе? Франка вздохнула:
— Но люди всегда так говорят, верно? — Она взяла в руки чашку, но пить не стала. — А Антонио всего этого оказалось вполне достаточно. Как же, появился повод кому-нибудь насолить, чего же лучше и желать? — Франка тихо и аккуратно поставила чашку на блюдце.
  
— Он что-нибудь говорил вашему мужу? — спросил Брунетти.
— Нет, ничего. Я уверена, что Маурицио тогда подумал, что этим разговором все и закончилось.
— А вам он про эту беседу не рассказывал? — задал вопрос Брунетти и, встретив ее непонимающий взгляд, уточнил: — «Он» — в смысле муж.
— Нет, конечно нет! — изумленно воскликнула она. — Он вообще не знает, что я в курсе всей этой истории. В этом-то все и дело, — почти прошептала она.