Врач из будущего (СИ)

Но Иван-то знал, что теперь все будет по-другому. Он больше не был просто старательным студентом, «сынком» и «выскочкой». Он стал тем, кто бросил вызов самому приговору, который выносила эта эпоха безнадежным больным. Он стал угрозой. И теперь ему предстояло ждать ответа от Системы. Ответа, который мог быть куда страшнее и беспощаднее любой газовой гангрены.
  
Глава 7
   
Система
 
Суббота началась с того, что Ивана разбудил Леша, тряся за плечо.
— Лёвка, вставай! Проспишь же построение! Сегодня субботник по озеленению, тебе же, как члену бюро курсовой ячейки, быть в первых рядах!
Иван, уткнувшись лицом в жесткую подушку, мысленно выругался на всех языках, известных ему из прошлой жизни. Он провел ночь в тревожных, обрывистых снах, где склянки с хлорамином перемешивались с папками с грифом «Совершенно секретно», а лицо отца возникало из тумана с безмолвным, испытующим взглядом. Физическая усталость от нервного напряжения предыдущего дня была глубже, чем от любой ночной смены в двадцать первом веке.
— Отстань, Леш. Голова раскалывается, — пробурчал он, натягивая одеяло на голову. Сознание Личности и память тела вступали в жестокий конфликт: сорокалетний циник требовал отдыха, а молодая, тренированная плоть двадцатилетнего комсомольского активиста требовала действия.
— Как это «отстань»? — искреннее недоумение в голосе соседа было столь велико, что Иван приоткрыл один глаз. Леша стоял уже одетый, в аккуратно заправленной гимнастерке, на которой алел не просто комсомольский значок, а значок с маленькой красной эмалевой звездочкой, означавшей, как смутно вспомнил Иван, участие в работе какого-то выборного органа. — Ты же сам всегда гнал про личный пример! Все на тебя смотрят! И Катя, наверное, смотрит…
Мысль о Кате заставила его окончательно проснуться. Вчера, за ужином, она бросила на него долгий, оценивающий взгляд, но ничего не сказала. Слухи, должно быть, дошли и до нее. Ему вдруг страшно захотелось увидеть ее, увидеть это умное, немного грустное лицо, поймать ее взгляд — в осуждении, в поддержке, в простом человеческом понимании. И одновременно — черт побери — он чувствовал на себе невидимый груз ответственности. Лев Борисов был не просто комсомольцем. Он был «членом бюро». Винтиком, да, но винтиком ответственным, смазанным и притертым.
— Ладно, ладно, — сдался он, с трудом отрываясь от койки. — Дай пять минут.
Он надел свою самую презентабельную, хоть и грубую, шерстяную гимнастерку, стараясь повторить аккуратный вид Леши. На груди, в небольшой жестяной коробочке, лежали его «регалии»: тот самый комсомольский билет и тот же значок со звездочкой. Он приколол его, чувствуя странное ощущение — будто надевал чужой, но уже привычный доспех.
Воздух на улице был свеж и прохладен. Субботнее утро в Ленинграде выдалось ясным, с высоким бледным небом. У главного корпуса института уже выстраивались шеренги студентов. Царила атмосфера не столько праздника, сколько организованной, почти военной кампании. Студенты, преимущественно первокурсники, под присмотром старшекурсников-активистов и одного из замов декана по воспитательной работе, получали инвентарь — лопаты, ломы, носилки, тяжелые оцинкованные ведра. Звучали не столько смех и шутки, сколько команды, из открытого окна общежития неслась не патефонная музыка, а бодрый марш из репродуктора.
Ивана сразу же подозвал к себе тот самый замдекана, сухощавый мужчина с лицом аскета, Петр Семенович.
— Борисов, наконец-то! Распределяй людей по участкам, как в прошлый раз. И проследи, чтобы Самохин со своей бригадой не отлынивал у гаража. Вчера на политзанятиях он опять пытался спорить о темпах коллективизации.
Иван замер на секунду. «Распределяй, как в прошлый раз». Какой прошлый раз? Паника, знакомая и почти уже привычная, кольнула под ложечкой. Он действовал на автопилоте, на остаточных фрагментах памяти Льва.
— Так точно, Петр Семенович, — кивнул он, стараясь придать лицу выражение деловой озабоченности.
Он прошел вдоль строя, отдавая распоряжения, которые, к его удивлению, срабатывали. «Вторая группа — на разгрузку саженцев. Третья — копать ямы от фонарного столба до угла. Самохин! Со своей бригадой — на самый дальний участок, за корпус „Б“. И чтобы без разговоров!» Его голос звучал чужим, но уверенным. Он ловил на себе взгляды — уважительные, подчиняющиеся. Он был не просто Лев Борисов, он был «Борисов с бюро», маленький начальник субботника.
Его взгляд наткнулся на Катю. Она стояла в строю своей группы, в той же ситцевой кофте, с граблями в руках. Она смотрела на него, и в ее глазах он прочел не вопрос, а скорее… понимание. Понимание той роли, которую он вынужден играть. И легкую, едва уловимую иронию.
Сашка, сияющий, с уже засученными рукавами, подбежал к нему.
— Лёвка, командуй! Куда мою ударную силу применить?
Иван поставил его с собой на самую тяжелую работу — таскать воду для полива. Ноша была не из легких — два тяжеленных ведра на коромысле. Сашка нес свое коромысло с таким энтузиазмом, будто это был не полив, а священный ритуал построения светлого будущего.
— Смотри, как народ под твоим началом трудится! — восторженно говорил он, обливаясь потом. — Дух-то какой! Коллективный! Все вместе, как один! Чувствуешь, Лёвка? А? Чувствуешь эту силу?
Иван, вспомнив свои корпоративы в двадцать первом, скептически хмыкнул, но промолчал. Он наблюдал. Молодые лица, сосредоточенные, серьезные. Простые добротные штаны, заправленные в кирзовые сапоги, те самые грубые свитера, косоворотки. На многих на гимнастерках алели комсомольские значки. А на груди у одного из активистов, который руководил раздачей инвентаря, поблескивал не просто значок ГТО I ступени, а «ГТО-2» — «Готов к труду и обороне СССР», более высокая, почти недостижимая для многих планка. Иван помнил его из учебников истории — комплекс физкультурной подготовки. Сейчас он был не просто значком, он был символом принадлежности к новой, здоровой, сильной элите строителей социализма.
«Вот она, обрядность новой веры, — думал Иван, перехватывая натруженные руки. — Субботник — как коллективная месса. Значки — как иконки святых или воинские награды. А эти саженцы — аллегория роста молодого советского государства. Все продумано. Все работает на создание новой идентичности. И я, черт возьми, в этой системе уже не рядовой прихожанин, а дьякон».
Вскоре к ним подошел запыхавшийся связной из деканата.
— Борисов! Тебя к телефону! Срочно! В кабинете Петра Семеновича! — крикнул он. — Товарищ из Наркомздрава спрашивает!
Легкая волна тревоги, холодная и знакомая, пробежала по спине Ивана. Сашка замер с ведрами в руках, его простое лицо выразило смесь страха и уважения. «Наркомздрав» — для него это было все равно что «Кремль».
— Иди, Лёвка, не задерживай! — прошептал он. — Я один управлюсь. Долг Родине важнее!
Иван кивнул и, бросив последний взгляд на Катю, которая прекратила работу и внимательно следила за ним, направился к главному корпусу.
Телефонная трубка в кабинете была тяжелой, черной, эбонитовой.
— Слушаю вас, — сказал Иван, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Говорит Морозов, отдел кадров Наркомздрава, — раздался на другом конце сухой, безличный голос. — Это студент Борисов Лев Борисович?
— Да, я.
— Ваше рационализаторское предложение по применению дезинфицирующего раствора… получено. Пока не зарегистрировано. Будет направлено на рассмотрение в соответствующую комиссию. Срок рассмотрения — до двух месяцев. Вам направлено официальное уведомление. Вопросов нет?
  
Голос был настолько лишенным эмоций, что это пугало больше, чем крик. Ни похвалы, ни порицания. Констатация факта. Его идея, его прорыв, его риск — все это превратилось в одну из тысяч бумажек, путешествующих по инстанциям.
— Вопросов нет, — механически ответил Иван.
— До свидания.
Трубка защелкнулась. Иван стоял несколько секунд, глядя на аппарат. Он ожидал всего — гнева, немедленного вызова, ареста. Но он не ожидал этого леденящего равнодушия. Его «чудо» утонуло в бюрократическом болоте. С одной стороны, это была передышка. С другой — мучительная неизвестность.