Варяг II (СИ)

Кто-то с шумом стал расталкивать толпу любопытных зевак, послышалась ругань и смех. И уже через мгновение ко мне вышли старые друзья.
Асгейр просто подошел, и его здоровенная лапа сжала мое предплечье с такой силой, что кости хрустнули. В его маленьких, глубоко посаженных глазах горела радость, огромное облегчение и простая, как мир, поддержка. Когда-то, в самом начале моего пути здесь, в теле раба, я рискнул всем и спас от мучительной смерти его жену.
  
— Рад, что ты жив! — произнес он хрипло.
— Ты не поверишь, но я тоже этому рад. — фыркнул я. — Как жена?
— Цветет и пахнет розами! — улыбнулся Асгейр.
— Отодвинься, старый хрыч! — вклинился между нами Торгрим. — Дай поздороваюсь с другом!
Могучий кузнец обнял меня за плечи — я ответил ему тем же. Его лохматые брови сдвинулись в суровом напряжении, но в темных глазах светилась искра неподдельной радости.
— А слухи-то! Слухи-то какие ходили, Рюрик, — пробасил он. — Сказывали, и корабль твой сожгли, и тебя самого на дно фьорда отправили к змею Ёрмунганду. А я гляжу — цел. Не совсем, конечно, в целости и сохранности, — он оценивающим взглядом окинул мои потертые доспехи и загорелое лицо, — но жив! И даже кузнечное дело, поди, за походом не забыл? Не растерял те знания, что в головушке твоей светлой хранились?
— Не разучился и не растерял, Торгрим, — рассмеялся я, хлопая его по плечу, такому же твердому, как наковальня. — Жив, здоров, хоть и не без царапин. И готов работать. Есть у меня кое-какие новые мысли по поводу печей… Рад видеть вас, друзья. Искренне рад!
Их теплое и простое приветствие было лучшим бальзамом на мою израненную душу.
Но мое сердце, мое нутро искало другое. Искало ЕЁ.
В толпе, чуть поодаль, под сенью большого вяза, стояла Астрид. Рыжеволосая, как осенний лист и пламя в очаге. Ее ясные бездонно-голубые глаза, усыпанные россыпью золотистых веснушек, были прикованы ко мне. Изящные, но волевые черты лица были напряжены. В них читалась и тоска от долгой разлуки, и тревога, и та самая надежда, что не дает умереть даже в самую темную ночь. Огненная прядь ее волос, как всегда, непокорно выбивалась из-под незатейливой прически.
Недолго думая, я прошел сквозь толпу, не видя никого, кроме нее. Все эти условности, все эти взгляды — одобрительные, осуждающие, завистливые — мне было плевать. Я прошел через рабство и унижения, через адские бои и подлые покушения, через политические интриги и предательства. Я убивал и спасал, терял друзей и приобретал врагов. Я доказал всем в этом мире а, главное, самому себе, что достоин ее. Достоин любви. Достоин своего дома.
Я подошел к ней, и время замедлило свой бег. Весь шум Буянборга — крики чаек, смех детей, гул голосов — отступил, утонув в оглушительной тишине моего сердца. Она стояла неподвижно, словно изваяние богини Фрейи, воплощение той самой жизни, за которую я сражался. Ни шага навстречу. Ни шага назад. Просто ждала.
Мои грубые руки, покрытые ожогами от кузни, шрамами от клинков и мозолями от весел, поднялись, чтобы коснуться ее лица. Я боялся осквернить эту нежность своей варварской силой. Но когда мои пальцы коснулись ее кожи, прохладной и гладкой, как речной жемчуг, она не вздрогнула. Не отпрянула. Не смутилась и не опустила своих бездонных глаз, в которых я тонул с самого первого дня нашей встречи.
В ее взгляде таилась бездна понимания и тихая, всепоглощающая радость, что сияла таким ослепительным светом, будто само солнце решило поселиться в ее зрачках. Этот свет сжигал всю мою усталость, всю горечь, всю налипшую на душу грязь сражений.
Скальды наверняка потом скажут, что это был поцелуй воина, который наконец-то смог сложить у ног возлюбленной не трофеи и скальпы, а свое израненное, но все еще горячее сердце. Это был поцелуй человека, который видел смерть и потому жаждал жизни — жизни с ней.
Я целовал ее крепко и уверенно, словно бросал вызов самой судьбе. Да так оно и было! Я вложил в это прикосновение всю тоску долгих ночей вдали от дома, всю ярость к тем, кто пытался нас разлучить, всю нежность, на которую только была способна моя огрубевшая душа. Вся моя сложная, многогранная, выстраданная любовь обрела форму в этом единственном поцелуе.
Я целовал ее в губы — открыто, без стыда и сомнений. Перед лицом всего Буянборга. Перед друзьями, чьи улыбки стали мне благословением, и перед недругами, чье осуждение было мне теперь столь же неважно, как шепот травы под луной. В этот миг существовали только она, я и нерушимая правда нашего чувства, сияющего ярче любого созвездия.
Мы оторвались друг от друга, запыхавшиеся, с пылающими щеками. Ее лицо было алым, но глаза смеялись, сияли такой радостью, что у меня сердце перевернулось в груди.
— Ты задержался, — прошептала она, и в ее срывающемся голосе дрожали слезы счастья. — Я уже начала думать…
— Тихо, родная… — перебил я ее и снова прижал к груди, вдыхая ее сказочный, ни на что не похожий аромат — свежего хлеба, луговых трав, древесной смолы и чего-то неуловимо-нежного, чисто женского, что было ее сутью.
Я держал ее, и в этом объятии был мой настоящий, главный триумф. Не военный, не политический. Я нашел не просто землю, не просто славу, не власть. Я нашел дом. И он был здесь. В ее сердце…
  
Глава 16
 
Пир клокотал подобно лаве в жерле вулкана…
Грохот кубков, грубый мужской хохот, визгливые переборы струн в руках скальдов — все это сливалось в оглушительную симфонию силы и жизни.
Длинные столы, сбитые из грубых досок, буквально стонали под тяжестью различных яств: зажаренных до хрустящей золотистой корочки туш кабанов; гигантских лососей, запеченных в глине с травами, и гор окороков, от которых тянуло дымком и можжевельником. Там же присутствовали большие деревянные плошки с редисом и репой — к ним, в основном, охотно прикасались женщины. Мужчины же старались набираться звериной мощи, поглощая сочное мясо и горячий жир, будто чувствовали, что вскоре им предстоят трудные испытания.
В воздухе витали карамельные нотки: перебродивший мед, терпкое пиво и тепло от сотни накаленных тел — все это сахаром рассыпалось по залу.
Я сидел на почетном месте, по правую руку от Бьёрна, и чувствовал на себе тяжесть множества взглядов — любопытных, завистливых, враждебных. Слева от конунга восседал Лейф. Его молчаливая и напряженная мощь была красноречивее любых речей. Эйвинд устроился рядом со мной. Его хищные и веселые глаза выискивали в толпе самых складных и ядреных девиц. И судя по его довольной морде, он мысленно раздел каждую…
Бьёрн поднял свой массивный рог, и бурлящая праздность на миг успокоилась.
— Давайте выпьем за гостей! — прогремел он. — За Лейфа, сына Ульрика Старого, чья дружба для нас дороже западного серебра и южного шелка! И за Рюрика, чья голова, как я погляжу, полна не только песен, но и дельных мыслей! Он справился! Они приплыли к нам сквозь шторма и предательские козни недругов! И пусть теперь скальды сложат об их пути добрые песни, чтобы и потомки запомнили это великое приключение!
Седые бородатые мужики тронули струны и затянули торжественную вису, но я их не слушал. Мой взгляд скользил по лицам хёвдингов. Сигурда среди них не было, но его ядовитая тень, казалось, витала в дымном воздухе и отравляла мне все веселье. Я поймал взгляд Астрид. Она сидела рядом с Ингвильд. В ее синих бездонных глазах читалась тревога, которую она неумело скрывала под маской спокойного достоинства…
  
Когда последние аккорды песни смолкли, Бьёрн поднял кубок и приказал всем продолжать веселиться. Зал зашумел новой волной гомона и смеха, а конунг повернулся ко мне.
— Ну что, Рюрик? Альфборг позади. Говори, что видел. Говори как есть, без прикрас…
Я отхлебнул темного меда, давая себе секунду, чтобы собрать мысли в кулак.
— Земля как земля, конунг… Есть болезни, есть междоусобицы. Ярл Ульрик хоть и стар, но умен и проницателен. Его сын, Лейф — честный и верный своему слову воин. Он и его люди нам сильно помогли по дороге домой. Прошу это учесть.