Говорящая с лесом. Дилогия (СИ)

Кстати, вот и еще одно отличие от нашего мира. Тут церковники, оказывается, могут заводить семьи, судя по тому, что у него есть я и это даже не скрывается. Интересно, а почему моя мать не принимает участия в воспитании дочери и меня сбагрили на чужую женщину, пусть даже хорошую и понимающую?
— Вы сказали, что мой отец главный дарунит этих земель, — вернулась я к разговору о своей семье. — А почему я не живу вместе с ним и матерью?
  
Опять во взгляде женщины промелькнуло сочувствие, но ее дальнейшие слова заставили унять вспыхнувшее недовольство. В этот раз сочувствие объяснялось вовсе не моей амнезией.
— Мать умерла вскоре после твоего рождения. А отец, сама понимаешь, очень занятой человек. Не мог уделять тебе достаточно внимания. Мой покойный муж находился в дальнем родстве с ним. А узнав, что я держу частную школу для девочек, твой отец решил, что я смогу лучше о тебе позаботиться. Так что когда тебя отняли от нянек, отправили сюда. Отец иногда тебя навещает, но к сожалению, не может это делать так часто, как ему бы хотелось. Только месяц назад от него пришло письмо, в котором сообщил, что ты теперь достаточно взрослая, чтобы в твоем пребывании здесь уже не было необходимости. Сообщил, что пришлет за тобой карету, чтобы увезти домой.
Госпожа Сарне утерла набежавшую слезу, а я вдруг поняла, что эта женщина и правда относится ко мне, как к дочери. В сущности, она была моей единственной матерью, которая любила и воспитывала долгие годы. Наверное, никого в моей жизни: что прежней, что нынешней, не было ближе, чем эта добрая женщина.
Поддавшись невольному порыву, я протянула к ней руку, и женщина тут же оказалась рядом. Я обняла ее и спрятала лицо на мягкой полной груди. Ласковые руки гладили по волосам и укачивали, как ребенка, приговаривая что-то теплое и бессвязное. А у меня внутри все переворачивалось от щемящего чувства. Наверное, мое состояние трудно понять тому, кто с детства получал заботу и поддержку матери. Для меня же это было недостижимой мечтой, тем, о чем втайне грезила. Слезы сами хлынули по щекам, и я никак не могла их унять. А в душе зарождалось ответное теплое чувство к этой, в сущности, чужой женщине.
— Я буду писать вам, — пообещала я, наконец, отрываясь от ее груди. — И навещать, когда получится.
Госпожа Сарне снова улыбнулась и потрепала по волосам.
— Спасибо, моя хорошая. Помни о том, что тут тебе всегда рады.
Из дальнейших расспросов женщины удалось выяснить еще кое-что полезное. В частности, то, что из себя представляла бывшая хозяйка моего тела. Это будет немаловажным, чтобы понять, как себя следует вести, чтобы навлечь как можно меньше подозрений. Тепличное растение, которое все время оберегали от мира и почти не выпускали за пределы пансиона. Госпожа Сарне кляла себя за то, что сделала это сейчас и вняла настойчивым просьбам девушки позволить ей погулять с другими воспитанницами. Отправленный с ними слуга был выпорот за то, что не уследил за ней. Это лучше всего доказывало, как сильно мной дорожили, ведь обычно добрая госпожа Сарне даже голоса не повышала на прислугу. А тут — физическое наказание!
Илина вела жизнь изнеженной барышни и училась лишь тому, что полагается знать девушке из обеспеченной семьи. Разумеется, никто даже не думал нагружать ее грязной работой. Ограниченное существо, которое играло на клавесине, пело, читало романтические книжки и вышивало крестиком. Первое впечатление не обмануло. Фарфоровая куколка с тремя извилинами в голове. Ее готовили к тому, что однажды она непременно выйдет замуж, и дальше все проблемы будет решать муж. А с учетом положения моего обретенного папеньки, Илина имела все шансы неплохо устроиться в жизни. Даже то, что он не происходил из аристократичного рода, не умаляло его положения. Высокий статус в церковной иерархии ставил практически вровень с сирнами — так здесь назывались аристократы.
Кстати, признаком аристократичности происхождения служила приставка «дар» к фамилии и обращение «сирн», «сирна». То, что меня называли «госпожой», говорило о том, что аристократичных корней у меня нет. Правда, те сирны, что менее влиятельны, почли бы за честь породниться с дочерью главного дарунита. Такой мезальянс позорным не считался, а семье принес бы дополнительное влияние. Разумеется, крупные сирны все равно бы покривили носом передо мной, предпочитая заключать браки с равными по положению.
Впрочем, меня подобное заботило мало. Я вообще всерьез размышляла над тем, как бы убедить папочку, что мне и одной будет неплохо. Нужно как-то стать для него незаменимой в доме, когда приеду в Лодар. Пока не знаю, как, но что-то придумаю. Иначе моя дальнейшая участь окажется незавидной. Ведь богатство и положение мужчины вовсе не свидетельствует о том, что он окажется лучше грубого мужлана-простолюдина. Насколько я поняла, положение женщины тут, как и в нашем средневековье, не слишком-то завидное. Существо второго сорта, нуждающееся в мужской опеке и покровительстве — вот, какого мнения здешний народ. И разумеется, ум и самостоятельность — тут, скорее, недостаток, чем достоинство женщины.
От избытка впечатлений я так устала, что в конце нашей с госпожой Сарне беседы смогла лишь вымученно улыбнуться и скомкано поблагодарить. Женщина снова закудахтала надо мной, как заботливая наседка, опять напоила горькой гадостью, которую вчера давал лекарь, и сказала, что мне нужно поспать. А еще невзначай обронила, что завтра прибудет карета вместе с теми, кто должен меня сопровождать в Лодар. Она надеялась, что к тому времени я уже настолько окрепну, что смогу выдержать путешествие. Да и находился Лодар не так уж и далеко от Финиля — всего в трех днях пути.
Я заверила женщину, что вполне все выдержу, и с трудом подавила зевок. Организм и правда устал, уж слишком сильным было нервное потрясение. Не знаю, как бы выдержала подобное испытание настоящая Илина, если бы оказалась на моем месте в моем мире. Скорее всего, ее хрупкая психика такого бы не выдержала. Но я к чему только не привыкла за свою недолгую жизнь, хоть и была старше теперешнего тела всего на четыре года! Шестнадцатилетняя же Илина по уровню развития была, скорее, инфантильным подростком. Да и как такой не быть, если над тобой всю жизнь трясутся и боятся подвергнуть малейшим трудностям? Так что моя нелегкая жизнь в родном мире в кои-то веки оказалась плюсом. Как-нибудь справлюсь и сумею адаптироваться к новым условиям. И постараюсь не оказаться чьей-то красивой бесполезной игрушкой. В конце концов, не зверь же мой новый папочка! Если в нем есть хоть крохи любви к родной дочери, на этом можно сыграть. С такими мыслями я и погрузилась в блаженный глубокий сон.
  
Глава 3
 
Утром я проснулась на удивление рано. Об этом свидетельствовал слабый свет, проникающий сквозь неплотно задернутые в этот раз шторы. Потянувшись на постели, к которой успела даже привыкнуть, я прислушалась к звукам, доносящимся за дверью. Чьи-то шаги по ступеням, негромкие голоса слуг, слабый гомон за окнами.
Чувствовала себя настолько отдохнувшей и выспавшейся, как еще никогда в жизни. Обычно я не могла позволить себе такого удовольствия, как длительный сон. Дома вставала спозаранку, чтобы помчаться на дополнительную подработку — убирала подъезды в нескольких близлежащих домах. Потом изучала те материалы, что давали на курсах, и неслась на работу в ресторан. Еще и в квартире нужно было убрать, приготовить, постирать и прочие мелкие заботы. Как-то настолько втянулась в такой насыщенный график, что теперешняя возможность просто лежать и ничего не делать казалась чем-то сказочным. Но привычная деятельность натуры не позволила долго наслаждаться новым положением.
  
Я вскочила с постели и, радуясь тому, что слабость окончательно исчезла, побрела к зеркалу. Снова критически осмотрела собственное отражение и улыбнулась самой себе. С удовлетворением отметила, какие у меня теперь есть милые ямочки на щечках. Нет, все-таки Илина была прехорошеньким существом! И наверняка ее вполне устраивала та судьба, что ожидала. Замужество, поддержание семейного очага, произведение на свет потомства и ублажение мужа. Как красивый, но недолговечный цветок, она бы радовала глаза окружающих несколько лет, потом бы расплылась от постоянных родов, подурнела и отцвела. Находила бы утешение в воспитании детей и нормально воспринимала то, что муж утратил к ней интерес. В ее зашоренном средневековом мозгу даже мысли не возникло бы, что может быть как-то иначе.