700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

— Это на всех! — лейтенант озабоченно попытался остановить разграбление буфета.
— Мы и есть эти «все», — спокойно отбил атаку Лёха, запихивая в рот ещё одно французское недоразумение.
Позже их довезли до военной гостиницы. Портье долго и с подозрением изучал их лица.
— У нас было награждение, — отрезала Жизель и ткнула в крестик на груди Лёхи.
— Вам разные комнаты? — наконец портье выразил словами свою нерешительность.
  
Лёха заржал, Жизель покраснела и схватила со стойки ключ. Портье подумал несколько мгновений, проводил фигуру мадемуазель взглядом и выложил на стойку ещё один ключ.
— Может быть оно того и не стоит, — помимо всего портье оказался склонен к философии.
Вода в кране оказалась горячей — почти чудо для мая сорокового. Лёха стоял под душем, смывая гарь и сегодняшний день.
— Париж, — пел он, натираясь мочалкой. — Красивый, наверное, город. Жалко темно и Эйфеля не видно.
Наш герой рухнул на кровать и мгновенно уснул.
Ночью ему снилось, что кто-то шепчет на ухо:
— Нахал… самоуверенный варвар… скотовод проклятый… ходячее происшествие…
— Это сон, — пробормотал он.
— Конечно, сон, — ответил «сон» знакомым шёпотом и нахально проник под его одеяло.
01 июня 1940 года. Гостиница при военном министерстве, центр Парижа, Франция.
Утром в военной гостинице кормили так, словно повар заранее знал, что благодарности от вояк не последует.
Кофе был жидкий, но горячий — и этим гордился.
Зато багет — настоящим, свежим и хрустящим, без иллюзий и без попыток заместиться чем-нибудь попроще.
Крошечный кусочек масла лежал на блюдце с большим достоинством.
— Сразу видно, повара тоже люди и у них тоже есть дети, — посмеялся Лёха, пытаясь совместить багет и масло, которое видимо являлось частью государственного резерва и его выдавалось почти по описи.
Джем стоял в общей здоровенной банке, к которой Жизель подошла с выражением лёгкого недоверия. Лёха не стал привередничать и залез туда столовой ложкой, заставив её вознести глаза к потолку и осуждающе покачать головой.
Тонкий ломтик ветчины, прозрачный до философии, больше напоминал родственника туалетной бумаги, чем продукт животного происхождения.
Жизель ела спокойно, аккуратно, и даже красиво с выражением исключительно довольной кошки, которая даже не подозревает, куда подевалась сметана со стола.
Ночью, разумеется, по её версии, ничего не происходило.
Лёха посмотрел на неё поверх газеты и вспомнил, как «сон» осторожно пытался пробраться к нему под одеяло, будто искал тёплое убежище от мировых катастроф. Он решил не портить комедию. Пусть такой прекрасный спектакль продолжается, решил наш герой.
— Ну то? Посмотрим разочек вид на звёзды из моего номера или сразу рванем на аэродром? — сказал он улыбаясь, будто обсуждал стратегическую операцию.
Жизель аккуратно допила кофе, поставила чашку и подняла на него свои тёмные глаза.
— Разумеется на аэродром, — ответила она тщательно выговаривая слова. — Мы же приличные люди.
Лёхино предложение минут сорок-пятьдесят прогуляться пешком до Северного вокзала, она отвергла и теперь наш товарищ ориентировался на местности вместе с картой парижского метро.
Цветные линии пересекались, прерывались, всплывали, раздваивались и снова сходились. Названия станций звучали как заклинания. Он прищурился, наклонил голову, повернул карту, потом ещё раз прищурился.
— Значит, если мы здесь… — пробормотал он, водя пальцем по бумажке. — То вот эта синяя должна… нет, подожди. Это же фиолетовая. Или она тоже синяя?
Жизель стояла в стороне, заинтересованно разглядывая Лёху.
— Это очевидно, — сказала она наконец, смеясь. — Ты австралиец.
— Почему сразу австралиец?
— Потому что у вас в пампасах нет метро! Сейчас ты разглядываешь карту вверх ногами.
— У нас нет пампасов!
Поезд загудел где-то в тоннеле. Жизель тяжело вздохнула, шагнула к нему, взяла за руку и потянула его к нужной платформе.
— Я почти разобрался.
— Конечно, — сказала она. — Ещё неделя, и ты бы, возможно, даже уехал в правильную сторону. Ты кстати не дальтоник? — повергла она его в шок.
И повела его дальше, не отпуская руку, чтобы не потерялся в цветах и направлениях столицы.
Пригородный поезд до Ле Бурже — не роскошный экспресс. Вагоны третьего класса. Деревянные сиденья. Скрип при каждом толчке. Копоть на окнах, которую бессмысленно было стирать — она возвращалась через пять минут.
Они устроились у окна. Жизель смотрела наружу с видом человека, который занят исключительно ландшафтом. Лёха смотрел на неё и думал, что эта война — странная штука. Одни отступают к морю, другие делают вид, что ничего не случилось.
По времени процесс занял около тридцати минут. Париж постепенно редел, дома становились ниже, между ними появлялись склады, мастерские, полосы пустырей.
Их самолёт стоял в дальнем углу, за ангарами технической службы, будто наказанный и поставленный в угол подумать о своём поведении.
Лёха обошёл машину, внимательно рассмотрел поврежденное крыло, забрался на крыло и полез внутрь. В дальнем уголу, за сиденьем вытащил аккуратно завернутый свёрток. Он развернул уголок, заглянул и удовлетворённо хмыкнул.
— Заначка на месте, — негромко сказал он.
— Что на месте? — отозвалась Жизель из своей кабины.
— Вера в человечество на месте.
Он аккуратно изъял большую часть наторгованного честным и непосильным трудом, убрал заначку обратно, закрыл панель и выбрался наружу, весь в пыли и счастье.
Механики подтянулись быстро. Французы в засаленных комбинезонах, с усталыми лицами людей, которые которые работают не за славу и не за медали.
— Не вижу пока ничего страшного, — сказал старший, щурясь на крыло. — Клепальных работ на несколько дней.
— А геометрия? — спросил Лёха.
Механик пожал плечами.
— Да не понятно, пошла она или нет. Так, на взгляд вроде как и нет. Лонжерон живой. Если бы пошла — мы бы увидели.
— А если не увидите?
— Тогда ты увидишь или ощутишь это в воздухе, — спокойно ответил француз и почесал затылок.
Лёха посмотрел на них внимательно.
— Обещаю личные премиальные за самоотверженную работу. За день успеете?
— Два и то, если не отрываться. Запчатей то нет, будем изображать художественную самодеятельность.
Пару дней машина стояла раскрытая, как пациент на операционном столе. В ангаре в это время стучали молотки и щёлкали заклёпки, и крыло медленно возвращалось к жизни.
А Лёха эти два дня счастья провел с Жизель в Париже.
Утром и днём Жизель держалась безупречно. На людях она была весёлой и лёгкой, совершенно не подходящей к нервному военному Парижу. Они, разумеется, были просто одним экипажом — по её официальной версии.
Она рассуждала о погоде, о топливных нормах, о состоянии аэродромов с таким видом, будто Лёха для неё всего лишь коллега по цеху и не более.
Лёха наблюдал за этим спектаклем с искренним интересом. Роль удавалась ей блестяще.
Париж за окном дышал осторожно, где-то далеко гудели машины, редкие сирены напоминали, что война никуда не делась.
И в какой-то момент под одеялом появлялось движение. Осторожное, будто это не женщина, а действительно очередной сон решил забраться поближе.
Лёха не открывал глаз и ждал в засаде.
Тёплая ладонь осторожно скользнула по его бедру, будто проверяя, спит он или нет. И нахальная нарушительница спокойствия полезла дальше.
— Попалась! — сильные руки лётчика поймали самые мягкие части тела девушки.
Жизель тихо, глупо хихикала, как школьница, пойманная на месте преступления.
— Я просто замёрзла. Кокс! Замолчи немедленно!
  
Она помолчала секунду, потом снова захихикала.
02 июня 1940 года. Военное министерство, центр Парижа, Франция.
Жизель провела несколько часов в департаменте авиации и вышла оттуда с ощущением, что фронт держится на энтузиазме, героизме и случайных криках из коридора. Бардак был организованный, неразбериха — полная, паника — с французским шармом.