700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

— Эх! Пулемётов у нас спереди не предусмотрено! Стрелок! Я сейчас обгоню этот огурчик, и если они нас не собьют — стреляй из нижнего.
Стрелок Жан-Мари на этот раз хранила молчание. Не ответила она и на второй, и на третий запрос.
Под ними замелькали пригороды Парижа.
— Кокс! Коксик! Ну сделай же что-нибудь! — Жизель буквально орала в шлемофоне.
— Тише! У меня сейчас оторвутся уши! Что сделать⁈ Подкрасться и таранить?
  
— Тарань!!! — заорала Жизель так, что перекрыла даже рёв моторов.
«Бостон» был быстрее. Лёха дал максимальный газ, перевёл машину в лёгкое пикирование и стал заходить к немцу снизу-сзади. Времени на расчёты не было. Пулемётов у него не было — только металл и скорость.
— Держись, — проорал он неизвестно кому.
Он вывел машину чуть ниже хвоста «Хенкеля» и в последний момент приподнял правое крыло.
Удар вышел глухим, коротким, как если бы кто-то приложил кованым молотом по железу. Консоль «Бостона» въехала в хвостовое оперение немца. «Хенкель» дёрнулся, хвост повело, машина резко накренилась и начала валиться набок.
Несколько секунд он ещё пытался удержаться в воздухе, потом окончательно потерял управление и пошёл вниз, тяжело, неуклюже, и приземлился в Сену ровно между мостами, подняв фонтан воды и пара.
— Вот это по-нашему, по-бразильски! — если бы Лёхину кровь сдали бы сейчас на анализ, можно было бы смело писать, что в вашем адреналине крови не обнаружено.
— Записывай в отчёт, — клоун киевского цирка нервно курил бы в углу, услышав Лёху. — Водная экскурсия по Парижу с элементами акробатики.
Теперь главное было самому не закончить в той же реке.
Правое крыло вибрировало, управление стало тугим, самолёт здорово тянуло вправо. Он на зубах скрутил пологий левый вираж и дотянул до Ле Бурже, вывел машину на посадку слишком быстро и слишком низко, перелетел начало бетонной полосы и коснулся уже сильно дальше, чем хотелось бы.
Тормоза, рули, лёгкая дрожь по фюзеляжу — и вдруг перед носом выросли здания гражданского терминала.
Да, в Ле Бурже был пассажирский павильон с колоннами и стеклом, и сейчас к нему на полной скорости катился изрешечённый «Бостон» с вращающимися винтами.
На перроне стояли какие-то генералы, чиновники в костюмах, офицеры в фуражках. Они сначала смотрели, не веря, потом синхронно бросились в разные стороны, матерясь на всех языках Антанты.
— Тормози, тормози… — истошно орала Жизель.
31 мая 1940 года. Правительственный перрон аэропорта Ле Бурже, пригород Парижа, Франция.
Он прилетел сорок минут назад, правительственный де Хэвилленд DH.95 «Фламинго» замер на стоянке у другого конца терминала, и теперь, ожидая машину из Военного министерства, он неторопливо попыхивал сигарой, наблюдая за происходящим с тем спокойствием, которое приходит либо от уверенности, либо от усталости.
Французские офицеры сновали туда-сюда, британская свита шепталась, адъютанты докладывали, кто-то переспрашивал, и вся эта суета, напоминавшая встревоженный муравейник, начинала его слегка утомлять.
Он как раз собирался отпустить едкое замечание в адрес французов, когда краем глаза уловил движение.
Слева, с торца полосы, на бешеной скорости зашёл на посадку двухмоторный самолёт. Изрешечённый, с дымящимся крылом, со сверкающими дисками винтов. Самолёт плюхнулся на бетон, пропрыгал по полосе и покатился прямо на пассажирский терминал. Прямо на них.
— Бог ты мой… — выдохнул кто-то из свиты.
Свита рванула в стороны, как стая воробьёв, застигнутая врасплох кошкой. Генералы, адъютанты, чиновники бросились врассыпную, забыв про субординацию и приличия.
А Уинстон Черчилль стоял. Просто стоял.
Потому что не мог сдвинуться с места. Ноги будто приросли к бетону. Он изо всех сил плотно сжал ягодицы, чтобы избежать позора. Дымящаяся сигара застыла в зубах, пепел с неё длинной седой змеёй тёк на лацкан дорогого костюма. Он этого не замечал.
В голове промелькнула мысль:
«Даже убежать не могу. И худеть уже поздно! Сейчас на колбасу разделают».
Сверкающие винты «Бостона» приближались с пугающей скоростью. Ветер от них сорвал с головы Черчилля шляпу и унёс куда-то в сторону ангаров. Котелок, верный спутник стольких лет, исчез в неизвестном направлении, и премьер-министр даже не заметил этого и не обернулся ему вслед.
Самолёт с визгом тормозов замер в двадцати метрах.
Винты ещё лениво прокрутились несколько раз, словно сомневались, стоит ли останавливаться окончательно, и затихли.
И наступила тишина, густая, как сигарный дым.
Фонарь кабины откинулся. На крыло выбрался молодой парень в перемазанном лётном комбинезоне, с парашютом за спиной и с такой улыбкой, будто только что припарковал велосипед у крыльца, а не чудом избежал знакомства со зданием.
Он спрыгнул на бетон, оправил куртку и почти строевым шагом промаршировал к Черчиллю. Остановился в двух шагах, козырнул и выдал:
— Приветствуем товарища Черчилля на земле Франции! Разрешите доложить. Экипаж бомбардировщика вернулся из-под Дюнкерка. Задание выполнено. Получили повреждения при таране. И радист ещё ранен. Нужна помощь.
Плотный господин медленно переложил остаток сигары из одного угла рта в другой.
— Вы меня знаете? — удивлённо спросил он. — Вы сами-то кто?
— Кто же не знает старика Крупского… то есть мистера Черчилля, — сверкнул белыми зубами пилот на перемазанном лице. — Я Алекс Кокс. Из Коннунурры, Австралия. Лётчиком тут. Временно, конечно.
Черчилль посмотрел на него долгим взглядом.
Кокс наклонился чуть ближе и тихо добавил:
— И у вас сигара… всё. Вы её, кажется, того… съели.
Премьер опустил взгляд на жалкий огрызок в своих пальцах, потом снова поднял его на пилота, покачал головой и едко усмехнулся.
— Значит, Алекс Кокс. Из Коннунурры, — медленно произнёс он. — Вы мне должны шляпу, мистер Кокс.
31 мая 1940 года. Район Эйфелевой башни, ц ентр Парижа,Франция.
Вольфганг Шмугель только что сделал то, что в мирное время записывают в отчёты испытательных центров как «подвиг» с припиской «категорически не повторять». Он, в общем-то, и был хорошим пилотом, но сейчас даже самые титулованные асы с эмблемами на фюзеляжах не изобрели бы манёвра точнее.
«Хенкель» дико затрясся, по фюзеляжу прошёл визг металла, и машина, потеряв остатки уверенности, повалилась вправо, как шкаф, которому внезапно выбили ножку.
Шмугель действовал какими-то смутными инстинктами: он подправлял падение, перетянул через мост на каких-то метрах высоты, заставив парижан падать на мостовую, заглушил последний живой двигатель и, уже почти не веря в происходящее, приподнял нос, заставляя тяжёлую тушу глиссировать вдоль реки.
Потеряв скорость, «Хенкель» резко, с глухим унизительным хлопком, воткнулся в воду. Их так швырнуло на ремнях, что у Шмугеля перед глазами вспыхнули звёзды, позвоночник возмущённо хрустнул. Он с уважением подумал о немецких конструкторах.
И — что было совсем уж наглостью — самолёт остался на плаву.
В кабине повисла ошеломлённая тишина. Потом штурман выдохнул длинное и забористое ругательство.
Они выбрались наверх, на мокрое крыло, озираясь так, будто ожидали, что сейчас им скажут, что это была репетиция. «Хенкель» медленно, тяжело и упрямо дрейфовал по Сене — прямо к следующему мосту. Слева и немного сзади от них проплывала Эйфелева башня, в которую они не сумели влепиться.
На мосту и на набережных вокруг началась нездоровая суета. Бегали люди, появились военные с винтовками, стала слышна сирена. Маленький катерок с попрыгавшими в него вояками отчалил от пристани и, пыхтя дымом, взял курс к ним навстречу.
  
— Кажется, нас сейчас будут бить, — выдохнул Вольфганг Шмугель и поднял руки вверх.
31 мая 1940 года. Военное министерство Франции, 7-й округ Парижа, Франция.
По пути к Военному министерству шофёр, человек явно не лишённый театрального чутья, сделал небольшой крюк вдоль набережной. Автомобиль замедлил ход, и Черчилль, откинувшись на сиденье, с интересом разглядел картину, достойную отдельной главы в мемуарах.