700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

Из глубин Лувра донеслось:
— Я не заблужусь, дядя Анри! Я тут все ходы знаю!
Анри медленно перевёл взгляд на Кокса и неодобрительно осмотрел своего не слишком трезвого помощника.
— Вы живы?
— Скорее жив, чем мёртв, — мрачно ответил тот. — А вот искусство — под вопросом.
Смотритель опустился на колени и с тревогой осмотрел крышки.
Он долго охал и ахал над слегка отошедшими крышками двух ящиков Кокса, проверяя, не распалась ли мировая культура от неосторожного падения.
  
— Если что-то случится, — шептал он себе под нос, пытаясь пристроить отошедшие крышки ящиков на место, — меня же расстреляют.
— Да, у нас такое тоже случается, — кивнул Кокс, соглашаясь с приговором. — Например, стоит просто назвать генерала лесником. Ну а зачем они вышивают на фуражках листья, как будто главные в этом заповеднике? Или вот если вытереть зад знаменем полка.
В конце концов Анри поднялся с колен.
— Так. Идите сюда. Директор уже неделю где-то в замках Луары… Ой.
В результате он пристроил мучающегося Кокса в приёмной.
В Лувре стало тихо. Почти официально тихо.
— Я постараюсь не влиять на цивилизацию, — серьёзно сказал Кокс.
— Буду через полчаса, не волнуйтесь.
— Это французские полчаса? — осторожно уточнил Кокс.
Анри посмотрел на него строго.
— Молодо-о-ой человек!
Смысл фразы остался скрыт от Лёхи.
Смотритель ушёл, забрав свой ящик, оставив в приёмной слегка помятого австралийца, два подозрительно молчаливых ящика и тишину, в которой, казалось, сама живопись решила не вмешиваться.
Лёха немного пошлялся по кабинету, с тоской отметив полное отсутствие во французском служебном интерьере нормального дивана, и даже попытался устроиться на полу, завернувшись в халат с вышивкой «Directeur du Musée» на груди, словно в орденскую ленту. Пол оказался холодным, твёрдым и принципиально враждебным к международному культурному обмену.
Он полежал минуту, подумал о судьбе, о живописи и о том, что в Австралии всё-таки теплее, после чего плюнул на философию, открыл дверь директорского кабинета и решительно направился к столу.
Стол был массивный, солидный, с видом мебели, который пережил не одного директора и ещё переживёт несколько режимов.
— Ну и ладно, — пробормотал Лёха.
Он уселся в кресло, аккуратно подложил руки под голову, как это, наверное, делали здесь поколения музейных начальников, и уже через мгновение нырнул в царство Морфея, оставив мировое искусство временно без присмотра, но в надёжных, хотя и слегка похмельных руках.
 Глава 18 
 Бухгалтерия мировой культуры 
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
Лёха проснулся от того, что в кабинете кто-то дышал слишком аккуратно. Не как посетитель, не как экскурсовод, а как человек, который считает вдохи.
Голова всё ещё слегка гудела, будто в ней ночью проводили реставрационные работы. Глаза открывались медленно и неохотно. На груди он обнаружил чужой халат с аккуратной вышивкой «Directeur». Лёха посмотрел на надпись, потом на потолок и философски подумал:
«Главное — не уточнять, как я тут оказался. История не любит подробностей».
Перед ним стоял сухой, аккуратный господин в сером костюме. Лицо интеллигентное, взгляд холодный, как альпийский лёд.
— Господин директор, — мягко произнёс он, — позвольте представиться. Карл-Хайнц Факен. Представитель швейцарских страховщиков частных и государственных коллекций искусства.
Лёха закрыл один глаз. Открыл другой. Проверил, не снится ли.
— Страховщиков… — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал начальственно, а не страдальчески. — Прекрасно. Ну застрахуйте меня. Или застрахерьте. Как вам больше нравится.
— Меня интересует судьба «La Gioconda», — удивлённо, но всё ещё вежливо продолжил Факен. — Согласно ряду источников, её текущее местонахождение требует немедленного подтверждения.
«А вот это уже любопытно», — подумал Лёха и принял почти вертикальное положение, отчего в голове прозвучал артиллерийский залп.
— Судьба? — переспросил он. — Судьба у неё нормальная. Французская.
Факен не улыбнулся. Он вообще, кажется, не знал, как это делается.
— Я прошу лишь краткого осмотра.
Лёха подумал, что если сейчас лечь обратно и накрыться халатом, возможно, всё исчезнет. Но швейцарец стоял как памятник точности.
— Ну смотрите! — наш герой наконец махнул рукой. — Товарищ страхователь. Вон она стоит. В полной целостности и сохранности.
В углу кабинета действительно стоял аккуратный ящик с накладными запорами.
Факен подошёл, наклонился и очень осторожно приподнял крышку на пару сантиметров.
Лёха мгновенно оказался рядом и резко опустил её обратно.
— Вы что, простудить её хотите? — прошипел он. — Температура, влажность! Вы с ума сошли! Ещё эксперт называется!
— Я должен был убедиться, что…
— Убедились. Видели! Жива, здорова, улыбается. А теперь проваливайте отсюда.
Факен побледнел. В глазах мелькнуло что-то совсем не страховое.
— Господин директор… — тихо произнёс он. — Мы обязаны немедленно изъять её и вывести в Швейцарию. Там условия хранения гарантированно стабильны.
— Щас, — спокойно ответил Лёха. — Уже бегу, волосы назад. Оставляйте тогда страховой депозит.
— Простите?
— Миллион. Франков. Можно и фунтами стерлингов.
Факен моргнул и удивлённо уставился на нашего нахала.
— Вы же не думаете, что я ношу при себе такую сумму.
— Ну тогда идите лесом. — Лёха потянулся и стал подумывать, как бы ещё вздремнуть.
Пауза повисла плотная, как швейцарский туман.
Внутри Факена явно происходил сложный расчёт. Возможно, даже с участием пистолета. Он смотрел на Лёху так, будто оценивал, не пора ли сократить предстоящие издержки вместе с директором.
— Я не могу оставить картину в таком состоянии, — процедил наконец он.
— Состояние у неё лучше, чем у меня, — буркнул Лёха. — И жалуется она явно меньше.
Факен, видимо, всё-таки решился и медленно поставил свой саквояж на стол. Щёлкнули замки. Внутри аккуратными пачками лежали новенькие франки.
— Здесь четыреста тысяч, — ровно произнёс он. — Гарантийный депозит на временную эвакуацию объекта в нейтральную зону хранения. Остальная сумма будет оформлена через наше представительство завтра утром.
Лёха покосился на пачки, приподнял бровь и впёр мутноватый взор в безупречно одетого херра швейцарца. Или швейцарского херра.
— Маловато для вечной ценности, херр страховой агент, — протянул он.
— Это не покупка, — несколько нервно уточнил Факен. — Это обеспечение сохранности. С обязательством возврата. После окончания военных действий объект подлежит возврату законному владельцу.
Факен начал доставать изрядное количество бумаг.
«Ага», — подумал Лёха. — «После окончания. Очень удобно сформулировано».
Чернила легли сухо и аккуратно. Подписи Факена получились строгими и красивыми, Лёхины — кривоватыми.
Лёха взвесил саквояж в руке.
— Ладно. Считайте, что Джоконда временно… эээ… передана на ответственное хранение нейтральному и дружественному нам государству.
Факен подошёл к ящику. На этот раз Лёха не мешал. Швейцарец осторожно закрыл крышку, прижал её к груди так, будто это был младенец мировой культуры, и направился к двери.
Перед выходом он обернулся.
— Господин директор… история запомнит это ваше мудрое решение.
— Не сомневаюсь! Главное, чтобы вы сумели вывезти её из Парижа. А то темно и хулиганы! — пробормотал Лёха и рухнул обратно в кресло.
Дверь закрылась тихо, и в кабинете снова воцарилось спокойствие.
На столе остался сиротливо стоять кожаный саквояж, где лежали четыреста тысяч франков.
  
Лёха посмотрел на саквояж и вздохнул:
— Вот так всегда. И откуда это вылезает! Вроде боевой лётчик, уважаемый месью. А вот не могу без торговли. Сколько там уже у Анри этих Мадонн, тьфу, Мона Лиз осталось?